– Пей, приятель, когда хочешь в нашем обществе быть; не уважай тем, что рассказывают; как их слушать, так и кладов не сыскать. Говорю тебе, пей в мою голову.
Фома уже давно забыл, какой тогда день был и какой большой грех пить тогда горелку, как увидел чарку, так даже задрожал и обе руки протянул; а Юдище подает ему и говорит:
– Пей же, сыночек, молча и не болтай рукою. (Видите какой!) У Фомы жилки затряслись – скорее за чарку да, не обмокая губ, так и выпил проклятую горелку чёртовой работы. Как проглотил, так и стал не свой: и глядит, и ничего не видит. Юдище хряп по другому карману и вынул оттуда колбасу, да не нашу, а немецкую, и свиным, и кошачьим, и лошадиным мясом начиненную, вот что знаете, паны, пренебрегая нашею, покупают у немцев и лакомятся; отрезал порядочный кусок себе и Масляку… А он – тю-тю, дурак! – жрет ее, как собака!
Закусивши порядочно, Юдище еще поднес по чарке и хрястнул себя по щеке… так и явилась яичница горячая, на сковороде… Юдище с Фомою убрали и ее. Жрет Масляк со всем усердием, только за ушами пищит. Вот к нему можно применить пословицу: «знаешь ли пес пятницу?» Хотя же он и досмотрелся уже, что у Юдища пальцы длинные, черные, мохнатые, кривые и с продолжавшими, загнутыми ногтями, но ему нужды нет: он после горелки и колбасы еще больше полюбил Юдища, и ему нужды не было – хотя бы он был и с пятью руками.
Разговаривая, выпили и по третьей. Юдище повертел свои пальцы, как вдруг и явился на столе жареный поросенок, да такой горячий, что и шипит. Сокрушили и его: Фома и косточки пересосал. Когда кончили все, то Юдище встал и говорит Фоме:
– Давно я наметил на тебя, приятель, что ты не делаешь так, как у вас глупцы делают. Не очень бросаешься хлеб работать и о хозяйстве не беспокоишься, а все возишься с любезными мне людьми. Не очень собираешь имение, а рассылаешь его за кладами; горелку любишь, с людьми ссоришься, жену бьешь – и за все это ты мне милее брата родного. Вот я и отыскал тебя, и теперь еще более полюбил тебя, что ты, не вспоминая… кое-чего, попировал со мною; за это я услужу тебе знатно. Я все знаю: знаю, что ты хочешь найти клад…
– Хочу, таточка, батечка! – перервал его Масляк, и даже к ногам упал, да просит, чтобы научил, где найти и как взять…
– Але, сыночек! – сказал Юдище. – Без меня никто не найдет и когда не мой, то и не возьмет. Завтра, с вечера, у вас начинается… (тут он так сморщился, что еще гаже стал), так ты не ходи с людьми… туда… (видите, ему тяжко было вымолвить: к церкви), а под вечер приди к лесу и ожидай; когда увидишь, что будто свечка горит, так ты и пойди за нею, куда она тебя поведет. Прощай, мой милый сынок!
Смотрит Фома, что Юдище пошел, но не отворил дверей, а его уже и нет… исчез! Фома посмотрел в окно, нет погонщика, брички и лошадей, как черт взял, и ворога затворены и заперты. Вот он и думает: «Что это такое?»… Как вот вышел шинкарь из комнаты и говорит:
– Чего ты, Фома, пришел и о чем в хате сам с собою разговаривал? Иди домой; теперь не такие дни; я и проезжих не принимаю, разве доброго человека к ночи; и продажи горелки теперь нет. Мы, благодаря Бога, не жиды, помним христианство.
Почесался Фома, стал осматриваться, видит – на столе нет костей от поросенка, а во рту чувствует вкус от яичницы и в зубах завязла поросятина.
– Дий его чести! – не может ничего понять… С тем и улепетнул, молча, из хаты.
Мудреный мне наш Фома Масляк! Как это, что он ничего не понял? Когда б он был пьян, – а то, освободясь из-под стражи, ни евши, ни пивши, поспешал домой; не ужинавши вчера, с тощим желудком, бродил по селу, пока повстречался с Юдищем. Так как было ему не рассмотреть и не рассудить? А тут все видно чисто, как стекло. Отчего у кафтана Юдища полотнище было такое длинное, как будто у барина? Эге! хвост закрывало. Отчего на нем такая высокая шапка, да еще с углами? Надо было прикрыть рога, что у него на голове. Человечье ли у него лицо? И в словах он дзы-дзыкал, словно жид. Как вот и стало, что это был черт, сущий, настоящий черт! Всяк, кто видел черта, рассказывает, да и портрет его на картинах видим, что он с хвостом, с рогами, с козлиною бородою, с кривым носом, с продолжавшими пальцами и с загнутыми, длинными ногтями, а тут все так и было. И по разговору можно было заметить: ведь же черти, не по-каковски больше не говорят, как по-жидовски. Эге! вот и ясно! А как сказал, что его зовут «Юдище», так тут уже дурак не догадался бы! да и ел же колбасу, так как бы Масляку не догадаться, что какой это жид, когда ест колбасу и поросятину? Когда же все это ест, так он не жид; когда же не жид, так – нечего больше – как только черт… Да так точно, черт и по рогам, и по хвосту, и по рукам, и по ногам, и по имени, и по колбасе, и по всему, по всему, черт и черт. Хоть до ста баб не ходи, а видно было, что то настоящий черт. Масляк же не узнал. Если бы он догадался, то, наверное, отказался бы от него и от клада. Тут же как потерял рассудок, принял черта за доброго человека, да еще и отцом назвал его и в ноги кланялся, так уже нельзя ожидать доброго. Можно бы было еще и теперь поправить дело, так он не заботится ни о чём: воротился в село и, идучи, ни о чем больше не думал, как бы скорее наступило завтра, чтобы пойти к лесу; видит горящую свечку; а там с этой мыслей пришел во двор свояченицы своей, и, не заходя в хату, не вспомнил ни про жену, ни про детей, и, не заботясь, чем они разговеются (доволен, что сам разрешил на яичницу и колбасу… о, чтоб тебя!), забрался на гумно, залез в солому, тепло, хорошо… он там и захрапел после чертовского угощения.
Вот и солнышко заходит. Смеркает. Ударили в большой колокол в церкви… Хозяйки бросились приготовлять все на завтра, горшки поставили в печь: в одном борщ с говядиною, в другом капуста (щи) с свининою, еще лапша с молодою бараниною, кормленый гусь жареный с соком да на закуску молочная каша. Поставивши все, загнетили – пусть стоит, чтоб завтра, ради праздника, не хлопотать ни о чем. Потом старуха велела невесткам постлать на стол скатерти и ставить на нее все, что нужно завтра к освящению. Прежде всего поставили паску… И какая же знатная удалась! Хоть бы и у какого пана быть такой паске!.. От того-то старшая невестка, внося ее в хату, шла и земли под собой не чувствовала от радости, видя, что свекровь, смотря на такую паску, весела и не ворчит на нее; хочет улыбнуться, но удерживается, чтоб невестка не повеличалась, что уже все знает. Но свекровь, как свекровь, осмотревши паску кругом, видит, что нечего похулить, все-таки глянула на старика, что, отдыхая после трудов, лежал на постели – и говорит ему:
– Как я была еще в девках и жила у дядины (жены дяди родного), то бывало, как спеку паску, так вот такая! – и покажет рукою.
– Ей не посчастливилось, – продолжала старуха, – в один год паска её совсем не удалась: уж как же она горевала тогда! И праздник был ей не в праздник! Три дня глаза не высыхали от слез; с тех пор, уже препоручали мне и – не хвастаясь скажу – у меня были всегда отличные паски!.. Ну, и эта… годится, когда уже так вышла!
Невестка же ей этого не спустила да тут же и отбрила:
– Ведь же вы, мамо, и теперь всем распоряжались, и чего сколько и как положить, и как месить, и все…
Свекрови нечего сказать, перервала ее и спросила:
– А барашек где?
Невестки поставили жареного барашка, поросенка, крашеные яйца, сала кусок, соль, хрена несколько корешков, и все это покрыли платками, в чем завтра нести на освящение.
Это хлопочут невестки; а дочери-девки где? Эге! Известно, что мать ими не так работает, как теми. Невестке скажет:
– Принеси-ка, доня, дровец. Затопи, доня, печь; переставь сюда, доня, бук…
И все доня, и все с ласкою. А на дочку так покрикивает:
– Долго ли тебе приказывать, чтоб ты вынула с печи борщ да пополудничала? Неужели ты, глупая, не помнишь, что ты как пообедала да и до сего времени ничего не ела?
Или:
– Договорюсь ли я тебе, чтобы ты оставила прясть да ложилась бы скорее спать? Какая ты непослушная! Беда с нею!
Вот так-то все свекрови ласкают невесток и нападают на дочерей! Вот и тут: мать приказала дочкам-девкам свечку затеплить и к образам поставить; тех голубей, что наделали из шпалеров, строго подтвердила привесить к потолку, а потом и заворчала на них:
– Долго ли вам возиться там? Идите скорее да уберитесь хорошенько; или не слышите, что уже к церкви звонят? Все кричи да ворчи на них!
А потом к невесткам, уже ласковым голосом: