Сказавши это, вышла из хаты; а пана хорунжевна вслед ей кричит:
– И платок, и свадебную шишку тебе дам!.. Как вот и вошел к ней брат ее, пан хорунженко.
– Что, братец, ты уже здоров? – спросила его сестра.
– Теперь уже ничего, все прошло.
– Ну, братец, не тужи. Скоро тебе можно будет идти в монахи, – стала говорить панна Олена, потупивши глазки в землю. – Я уже… выбрала… себе жениха… – сказала Олена да от стыда покраснела как рак.
– А кого?
– Пана сотника конотопского Забрёху.
– Что печеною тыквою попотчивала?
– Эге!
– Ведь же ты, кажется, что-то пристально поглядывала на пана Халявского?
– Цур ему, и не вспоминай про него, а сделай милость, поезжай в Конотоп, да скажи и попроси, чтобы завтра… или хоть сегодня присылал сватов; а в воскресенье и свадьба…
– Да что это тебе вздумалось так спешить? – спросил ее пан хорунженко. А самого взяло за живот, что ему уже недолго гулять в мире… – Еще, может, хоть немного осмотрелась бы, а то шить-белить, завтра Великдень.
– Умру, когда через неделю не выйду за пана сотника! Я его эту ночь видела во сне. Что за красивый! Как нарисованный… Сделай милость, братец, соколик, лебедик! Поспешай, как можно. Привези и его с собою, привези и сватов, чтобы скорее кому рушники подавать… Или сватов не надо, и тут насобираем; только его скорее… Его ко мне вези!..
Так вражья конотопская ведьма наделала, что бедная девка даже на стену дерется да сильно желает выйти за пана сотника Власовича Забрёху.
Нечего пану хорунженку делать! Велит завтракать подать; ест и думает; не наелся и не надумался. Пожелал обедать; обедает и думает. Потом, как пообедал, так и надумался и говорит сам себе:
– Пан Халявский в рот ничего не берет, а пан Забрёха – не взял его черт! – не проливает; чтоб и меня еще не перепил! Ну, нет нужды! Отдам сестру за него, да с молодицами поживу с год места.
Так надумавшись сам с собою, сел на возок да и катнул в Конотоп, прямехонько к пану сотнику Никите Власовичу Забрёхе.
Тут наша панночка и принялась хлопотать, и к сговору прибираться: хату моют, столы, лавки, полки смывают, птицу режут, лапшу крошат, горшки приставляют в печах, рушники приготовляют… так, что все работницы изморилися от таких приборов.
X
Смутен и невесел сидел пан судьенко Демьян Омельянович Халявский в своем хуторе, в пустой хате, откуда выгнал всех с сердцов. И знай то сердился, то тосковал, то ругал всякого, кто только на мысль ему приходил; то грустил и с печали даже похудел. Как же ему было и не тужить? Панна хорунжевна, что на Безверхом хуторе, где сухая балка, Олена Осиповна, которая побожилась и поклялась, что ни за кого не пойдет замуж, кроме него; что не один вечер он с нею до полночи просиживал под вербою близ колодца; с которою он и перстнями обменялся; которая ему Святою пятницею[212] божилась, что только лишь он воротится из походу от Чернигова да пришлет сватов, то она тотчас подаст рушники… А он, на это понадеявшись, в Чернигове даже пять полтин истряс, чтоб его отпустили жениться… Что он, вырвавшись из Чернигова, бежал как бешеный к своему хутору, бежал и ночь и день, и лошадь уморил, и, сам измученный, вскочил в хату, да скорее и пугнул Хиврю, свою работницу, чтоб бежала сзывать дядьев да троюродных братьев, чтобы скорее брали хлеб святой да калачи да ехали бы до панны хорунжевны за рушниками… Как тут Хивря и поднесла ему пинфу, что, – говорит, – панну хорунжевну уже посватали за пана сотника конотопского Никиту Власовича Забрёху, и уже и рушники подавали, и сватанье запили, так что ну! Что только тот, кто не был на сватанье, тот не был пьян, а то все наповал лежали даже до другого дня; что завтра будет свадьба; что уже панночка с распущенною косою, известно, как сирота, по улицам конотопским ходит с песнями и подружек собирает; что его, Халявского, тетки, нарядившись, пошли в Безверхий хутор каравай месить; что сам пан Забрёха приезжал и договорил слепого скрипача на свадьбе играть… Это все как выслушал пан Халявский, да как, слушая, разинул рот, так он ему так и остался… А потом как затрясется, как будто в лихорадке… Глаза даже на лоб ему выкатились и словно горят, да как сложит кулаки, как хряпнет себя по голове, так что насилу устоял; потом как начал, как будто распоясавшись, ругать и панну Осиповну, и пана хорунженка, и пана Забрёху, и дядьев, и теток, и братьев, и невесток, и дружек, и каравайниц, и слепого скрипача, и работницу Хиврю… Уж ругал-ругал, вычитывал-вычитывал им все до того, что пена у него изо рта, как у бешеного… А потом как бросится к Хивре… так бы ее и растерзал, если бы она, догадавшись, не ушла…
Вот то-то он остался сам себе в хате, да и тосковал и тужил, и с сердцов нарвал себе с головы полны горсти волос… Да как вздумает, что уже не можно ничем дела поправить, да так и зарыдает! Даже завоет, как атаманова собака, да и начнет драться на стену, как вне ума!
Уже в десятый раз колотил он себя то по голове, то в грудь, и все кулаками, и только что надумал было голову разбить об стену… как… рып!.. и вошла в хату бабуся старая да престарая, сгорбилась, через силу ноги таскает и палочкою подпирается. Вошла, поклонилась и говорит:
– Добрый день тебе, паныченьку!
А паныч молчит и, вытараща глаза, только сопит.
– Отчего это у тебя нет никаких приборов? – говорит баба, не уважая, что он смотрит на нее, словно бешеный.
– Ни птицы не режут, и муки на лапшу никто не сеет? Вот так приготовляйся! Завтра у него свадьба, а он себе и не думает!
Не знаю, где бы очутилась эта баба, и как бы затрещали косточки ее, и кто б то их после и с собакою собрал, как бы Демьян Омельянович не был уже рассержен так, что и не можно больше! Полон рот пены, языка не поворотит, только трясется да, сложив кулаки, визжит, словно собака. Думаю так, что как бы еще немного, то он бы с сердцов лопнул. Как же таки и стерпеть? Тут человеку совсем беда! Только было приготовился совсем жениться и сватов посылать с хлебом, как тут ему девка и отказала! И идет за того, над которым она и в глаза насмехалась! Как же было тут пану судьенку стерпеть, когда еще пришла бабуся, да еще такая, что гадко щепками взять, да и та над ним смеется. Он бы, говорю, истрощил ее на мелкие куски, как старый веник; так ему от злости дух захватило, и он не может и пошевелиться. А она между тем говорит:
– Чего же ты так лютуешь? Молчи, да дышь, да слушай меня. Не я буду, когда панна хорунжевна Олена, что из Безверхого хутора, не будет за тобою завтра чем свет.
Как сказала это ему бабуся, так он с радости даже задрожал, да что-то хотел сказать – и не смог; а вытараща глаза, силясь, едва-едва проговорил: «йо!»
– Да будь жe я шельмовская, анафемская дочь! Чтобы мне глаза вылезли, чтоб мне руки и ноги искорчило, чтоб мне стонадцать куп лихорадок, чтоб на моем лице село семьсот двадцать пистряков, – да и всякими ведемскими проклятиями начала клястись, – когда, говорит, не сделаю так, что ты завтра с Оленою в утреню обвенчаешься. Только слушай меня, ведь ты меня уже хорошо знаешь!
[212] Святая пятница – Великая (Страстная) пятница – день, когда Христос умер на кресте. (Прим. Л. Г. Фризмана)