– Да ничего, ваше сиятельство! – отвечал Головатый. – Указ, как на бумаге вообще о всех написан, так его не разорвать же на клочки, всем произведенным для «квитка», а пусть уже отпечатают на пергаменте.
На другой день выданы все патенты.
Головатый, приняв высочайшую грамоту в приличном ковчеге, большой хлеб, сверх коего были вытиснуты слова: «Царское Село», богатейшую, в старинном вкусе, серебряную, жарко-вызолоченную солонку с таковым же наверху двуглавым орлом, при солонке в таком же роде серебряное, вызолоченное блюдо, – на сих вещах означено было время и причины пожалования их «войску верных черноморских казаков» – сабли кошевому и себе, – выехал из Петербурга и по дороге заехал к отцу моему.
Находясь в Петербурге, он постоянно переписывался с отцом моим, извещал его о представлении государыне, ожиданиях, горестях, о всяком бывшем с ним случае, из чего и из рассказов его потом я изложил это все; наконец, поспешил уведомить о торжестве своем и предварил за несколько часов о приезде своем к нам, чрез одного из «хлопцов» своих, полковника Высочина. Этот хлопец мерялся не аршином, а сажнем: ростом, в плечах и в объеме он имел только по одному саженю. Между прочим скажу, что Высочин хвалился своею парою платья, сшитого для него в Петербурге, по заказу его. Что же? Напереди, в полах верхней черкески его, сукно поставлено было с золотыми клеймами, бывающими обыкновенно в концах сукна: «drap superfn a la couronne». Когда же ему сказали, что это нейдет:
– Овва! се краса. Я через то и за сукно дорогше заплатыв, щоб сии цяци мини досталися. Я и в Петенбури так щиголяв!
Отец мой встретил Головатого по-старинному, с пушечною пальбою и с хором музыки. «Полюбил меня вчерне», – сказал Головатый при выходе из коляски, бросаясь к отцу моему и со слезами обняв его…
Пошли пиршества. Головатый прогостил у нас целую неделю. В каждый обед на столе, вместо всех украшений, стояли царские подарки черноморцам: хлеб, солонка с блюдом, грамота в ковчеге и сабли. Городские чиновники ежедневно навещали Головатого и поздравляли его с полученными для войска царскими милостями.
В свободное от посетителей и пиршеств время Головатый составлял церемониал, как должно войско встретить и принять царскую милость; тут же он докончил начатую им дорогою песню и, подобрав к ней голос, целый вечер заучал ее «танцору Николе» и, удостоверясь, что он уже ее крепко помнит, отправил его с составленным церемониалом и другими препоручениями к кошевому, а Николе подтвердил выучить казаков петь сложенную им песню. Вот она:
Головатый выехал от отца и прибыл к войску. Церемониал был отлично устроен и произведен. Старшие чиновники, бывшие с Головатым, несли хлеб, от царицы пожалованный; меньшие сыновья Головатого, Афанасий и Юрий, сабли; за ними сам Головатый нес высочайшую грамоту и солонку на блюде. После обыкновенного служения, молебствия и прочтения грамоты разделен был хлеб на части: одна оставлена для хранения в войсковой церкви, на память в роды родов; прочие же разделены были всем казакам, наличным и в откомандировках находящимся. Потом Головатый препоясал кошевого саблею, высочайше пожалованною, а сей Головатого ему назначенною. После чего началось пиршество при беспрестанном повторении песни: «Ой, годі ж нам журитися». Все это подробно описано в «Московских ведомостях» 1792 года, в сентябрьских или октябрьских нумерах.
Весною 1793 года началось переселение черноморцев в «обетованную» им землю, на Тамань, где и основан город, по прошению Головатого высочайше наименованный: Екатеринодар[326].
В 1796 году часть войска черноморского была в персидском походе под начальством Головатого. В отсутствие его умер кошевой Захар Чепига[327], и император Павел I высочайше назначил кошевым Головатого; но, кажется, он не узнал о сей новой монаршей к нему милости: в январе 1797-го заболел он горячкою, свирепствовавшею в тех местах, где находилась команда его. Он крепился, не ложился в постель и не снимал одежды. Продолжая заниматься делами, как бы и здоровый, он 26 января, чувствуя и говоря окружающим, что скоро умрет, бумаги, следующие к отправлению на завтра, все отметил 27 числом. Так подписав и выставив 27 же число твердо и ясно на письме к отцу моему, сам того же 26 генваря, сидя в креслах и во всем мундире, скончался.
Предание о Гаркуше
Городничий подписывает бумаги, не читая их.
Квартальный (войдя в присутствие). Как прикажете, ваше высокоблагородие, с задержанными беспашпортными?
Городничий. Эх, боже мой! Я вам сколько раз подтверждал, чтобы вы о всем, к должности относящемся, докладывали дома. Ну, что же я вам теперь скажу?
Квартальный. Что прикажете?
Городничий. То-то и есть! что вам приказать? Ведь дело важное, они пашпортов не имеют.
Квартальный. Они говорят, что вовсе несомнительные имели пашпорты, но потеряли и что их вся Владимирская губерния знает.
Городничий. Так зачем же их и задержали, когда они несомнительны? Зачем удерживать, когда вся губерния знает?
Квартальный. Так прикажете отпустить?
Городничий. Да… или нет… знаете что? Проводите меня домой, я вам резолюцию скажу дома… Я дома как-то покойнее духом и тотчас найдусь, что делать, а здесь окружен бумагами. Вот их сколько у меня!
Квартальный. Нет ли ко мне чего относящегося? (Перебирает бумаги, подписанные городничим, и вскрикивает:) Что вы это наделали?..
Городничий (оторопев). А что?
Квартальный. Губернаторское предписание к вам, а вы и его подписали!
Городничий. Видишь, каковы штуки нашего письмоводителя! Прошу покорно! Он уже это со мною не впервые так подыгрывает. Там как-то подложил спорную расписку; да когда я ее по ошибке подписал, так он же и на меня вину вздумал складывать, зачем я, не читавши, подписываю. То-то и есть. Куда мне эту пропасть перечитать? Семь бумаг, семь полулистов, а есть и в лист. То-то и есть. Никто не видит нашей службы, никто не чувствует, как голова кругом идет.
Квартальный. Позвольте доложить и об этом арестанте, что неделю сидит на одном хлебе и воде.
Городничий. А что же, не признается?
Квартальный. Только и дела, что песенки попевает.
Городничий. Запоет он у меня сегодня по-моему. Всю правду скажет. Готово ли у вас все к допросу?
Квартальный. Готово все. Прикажите при вас его допрашивать?
[326] Екатеринодар – город, основанный в 1794 году переселившимися на Кубань черноморскими казаками. С 1920-го – Краснодар. (Прим. Л. Г. Фризмана)
[327] Захар Чепига – Чепега Захарий (Харько или Харитон) Алексеевич (1725–1797) – второй (после Сидора Белого) казачий атаман Черноморского казачьего войска, генерал-майор русской армии, активный участник Русско-турецких войн второй половины XVIII столетия и переселения Черноморского казачьего войска на Кубань. (Прим. Л. Г. Фризмана)