В один день она пристала к капитану с горькими слезами, чтобы он сказал ей решительно, покроет ли он когда свой грех, обвенчается ли с нею? Супостат смеялся, а потом снова подтвердил свои клятвы, и что не пройдет недели, как он кончит все с нею. Но в тот же вечер, когда собрались к нему офицеры и стали пить чай с проклятою подливкою, погубившею навек Оксану, то зашел между ними разговор о ней; и тут капитан сказал, что он и не думал никогда утопить себя, женясь на ней, вольно ей, дуре, верить было и даже теперь ожидать; что она ему наскучила, что он готов проиграть ее в карты кому угодно или поменяться на собаку… Оксана не слушала более… и как денщики заняты были по своим делам, а о себе знала, что ее уже не спросят, занявшись пиршеством, которое будет продолжаться всю ночь, она, взявши свою шинель, свернула и положила на место, где всегда спит, и умостила так, что будто то человек лежит, а потом выбежала из хаты, со двора, и, бегучи все улицами, выбежала из города и прибежала в ту деревню, где кормился Дмитрик ее.
Войдя в хату, так и кинулась к ногам женщины, кормившей Дмитрика, и рассказала, что задумала. Эта молодица знала все, что было с Оксаною, и не один раз она плакала с нею «о такой ее године»; подумала, что как уже ей заплачено за кормление вперед, а если Оксана сделает, что задумала, так меня, – думала она, – и подозревать не станут. Тут же одела Оксану в женское платье, старенький платок на голову, поношенную крепко шубу больше для дитяти; закутала Дмитрика, которому было уже больше года, и положила его на руки ей. А платье мужское, что скинула Оксана, и несколько пеленок от дитяти взявши, пошла с Оксаною… к пруду… Ночь; никто не видал их – и они, тут же у берега, положили все это, чтобы подумали, что Оксана с дитятею утопилась, и, давши Оксане гривну денег на дорогу, женщина эта проводила ее за деревню.
В самую глухую, темную полночь осталась Оксана в поле одна, как палец! Идти бы ей, боится, и куда идти, не знает: помнит, какие города ей опрашивать, а не знает, в которую сторону пуститься. Подумала, подумала Оксана, после и говорит:
– Умела ты, Оксана, покинуть мать, умей же и найти ее! Не боялась мандровать, не бойся же возвращаться. Хотела жить в роскоши, терпи же теперь холод, голод и всякую беду! Что же делать? Не знаю, что шаг, то далее от греха, а ближе к матери… Господи, благослови!.. – перекрестилась и пошла.
Ночь была так темна, что дорогу не иначе можно было видеть, как только присматриваясь. И от страха, чтобы ее кто не остановил, и от радости, что вырвалась из ада и из рук самого сатаны, Оксана дрожала как бы от сильного холода, то и пустилась идти скорее, чтоб согреться. Немного прошла, а уже и начала уставать; притом же, кроме того, что была в шубе, был с нею и узел с пеленками для дитяти, и с хлебом и кое с чем, что добрая женщина – спасибо ей! – дала на дорогу. Пройдя немного, Оксана сядет и отдыхает; наконец, выбившись из сил, прилегла на земле и думает:
«Иду я к мамочке моей родненькой… жива ли то она еще?.. Может, с туги и печали умерла, чтоб не видеть стыда, какой нанесла я на ее старенькую голову?.. И уже верно, что, умирая, прокляла меня!.. у-у-у-у!.. страшно!.. земля не сдержит. Когда же она жива?.. О, господи!.. как явлюсь к ней?!»
Это та Оксана, что была для нее радостью, утехою, что мать величалась и утешалась ею!.. Это Оксана, что смеялась с Горшковозовны, бежавшей с солдатами; слышала, как мать удивлялась, что Явдохина мать не умерла от стыда и печали, а сама, в то же время, туда же помандровала!.. Явдоха, может, тот же вечер и воротилась, а Оксана, эта гордая, пышная Оксана, что не думала за мужика выйти, что величалась над всеми, эта повесилась на шею капитану, захотела разом стать панею, таскалась с ним по всему свету… Вот тебе, мамо, Дмитрик. Няньчись с ним, потешайся им; это заработок твоей Оксаны… достала тебе чести и уваженья. Бери его, мамо, на руки; выноси его на улицу, похваляйся добрым людям: «Вот что заработала моя Оксана!.. Ни самая последняя девка в нашем селе не сделала бы того, что дочь моя, почитаемая всеми за первую!.. Расступись, сыра земля, прими меня, чтобы не видела я материнских слёзочек, горького воздыханья от стыда, что я нанесла ей!»
Так горько плача и приговаривая, лежала на земле Оксана близ своего Дмитрика, что спал закутанный в шубу. Плакала, плакала, глядя на него, и думает:
«На что родился он на свете?.. На стыд, на лихо, на горе. Нигде не скроется от насмешек, из байстрюка не выйдет. Мать моя не захочет видеть его, проклянет вместе со мною, я должна буду прятаться с ним от людей!.. Прибери его, Господи! пока не дошла я еще к матери!.. Когда б зверь, или что… А я?.. разве я человек?..» – закричала Оксана необыкновенным голосом, вскочила с земли, выпрямилась и начала быстро озираться по всему полю. В глазах засверкали искры, дыбом стали волосы, протянутые руки окостенели…
– Я лютее всякого зверя!.. я убила свою мать родную… по капле выпила кровь ее!.. так пожалею ли своего дитяти?.. Оно не дитя мое, оно враг мой!.. как покажусь я с ним к матери, в село свое? Оно мне стыд, срам, вечное посмешище!.. Не нужно мне его… пропадай, выродок нечестивого рода, врага, губителя моего!.. О-о-о-о!.. Как бы попался мне камень, тут бы и аминь ему! только по головке крепче… и не пискнуло бы!.. Нет, не так. Вот тут в канаве, вырою ему ямку, положу его любенько… да разом и засыплю землею… и могилку выведу; оно и не почувствует ничего, славно заснет… Ищи, капитан, своего сына!..
И говоря это, обеими руками, на взрушенной в канаве земле, принялась рыть ямку, а сама хохочет дико своей выдумке.
«Покрою навек свой стыд, никто и знать не будет». Так думает она… От сильного горя сердешная Оксана была точно вне ума.
Вырыла ямку, обделала, очистила ее – и готово. Начинало рассветать. Вставши на ноги, глянула на могилку, крепко вздрогнула всем телом… но скрепила сердце… быстро бросилась за дитятею, приговаривая:
– Ступай, Дмитрик! Полно тебе, капитанскому сыну, спать на голой земле. Вот тебе вечная квартира готова!
Подбежала к дитяти, протянула руки, чтоб взять его… а оно, малюточка! – проснувшись, смеется так мило себе, протянуло к ней ручки, и крикнуло: «Мамо… мамо!» – да так жалобно, словно просит, чтобы мать не губила его… Крепко вздрогнула Оксана, потом, скрепясь, кинулась на дитя, схватила его… а дитя, не понимая ничего, охватило ручонками шею матери, целует ее… и лепечет: «Мамо!.. Бозя!..» Оксана обеспамятела и не очувствовалась, как упала на землю!..
Утренняя роса и прохладный ветерок освежили ее, она очувствовалась… глядит, и не знает где она. Дитя ползает около нее и, что могло еще выговаривать, все лепечет: «Мамо… Бозя!» Тут вспомнила Оксана на что решилась!.. вспомнила – и мороз пробежал по ней… увидела могилу, что приготовила было для своего дитяти, быстро вскочила, схватила дитя на руки и, как стрела, пустилась бежать от того места, а отбежавши кинулась на колена, положила дитя и со всем жаром начала молиться Богу, класть земные поклоны и тут же налагала на себя обещание, что уже никогда и ни за что не сделает ребенку никакого зла, будет сохранять его, донесет до дому и, если мать не благословит его и откинет от себя, все будут им гнушаться, упрекая, будут звать его байстрюком, и какое бы ни было ей поругание, посмеяние, она все перенесет, не покинет сына, вскормит его и до разума доведет. «Когда я не умела быть дочкою, – так говорила она сама с собою, – так буду матерью; гонялась за панством и роскошью, буду терпеливо переносить стыд и всякое надругательство». На все решалась она, и все готова была вытерпеть, лишь бы Бог простил ей этот тяжкий, смертельный грех, что она хотела сделать над сыном. Только лишь кончила молитву, тут ясное, чисто восходящее солнце осветило ее… И Оксана стала покойнее в душе: утерла слезы, подкрепила себя пищею; закутав дитя, прижала его к сердцу, где всегда лежала, завернутая в платок, ее девичья коса – и, с твердою мыслью, пустилась в путь, разговаривая с дитятею: «Бозя!.. мамо!» А тут она начала учить его еще новому слову! «Баба… баба!» И Дмитрик лепетал за нею и, ловя ее слезы, падавшие на него, смеялся – и потом уснул.
Много рассказывать, как наша сердешная Оксана с своим Дмитриком чрез все места проходила до своего села. Иногда случался добрый человек, подвозил ее, а больше того, что она все шла. Неся дитя, рук не чувствовала; ноги от ходьбы утомились; где выпросит поесть чего, а где и ничего не дадут, то она, отдавая последнее дитяти, крепко голодовала. Вот уже доходит… Вот уже все ближе, все ближе к своему селу… и сердце замирает в ней… И какие думки на душе у неё!.. Как явиться пред матерью?.. Что мать скажет ей?.. Еще жива ли?.. Горечко тяжкое!..
Сколько и как она шла, а таки дошла. Уже верст десять остается ей до села. Она думает: «Хотя уже и поздно, но если в последнее поспешу, то хоть ночью, а дойду-таки до дому». Пошла скорее… Но как у нее одна думка и все о матери: какою она увидит ее или уже на кладбище отыщет только могилу ее, так она идет, но ноги не двигаются; спотыкается, остановится, опять пойдет, дрожит всем телом, горло пересохло, где найдет какую-нибудь воду, освежит запекшиеся уста, опять пойдет… Дух ей захватывает, вовсе не сможет, сядет… Отдохнула ли хоть немного или нет, вздумает поспешать, опять вскочит, опять пойдет, и опять не надолго… И через то опоздала крепко. Полуночная звездочка взошла, а она еще далеко от села. Взнемоглась совсем, а тут начало рассветать; она уже завидела церковь… И тут же упала на колена…
– Церковь святая! Я входила в тебя чистая и непорочная! Достойна ли буду с своими грехами стать в тебе?
И как горько плакала она, стоя так долго и молясь! Землю смочила слезами и подумала:
«Вот какой ралец (принос, подарок) принесла я на родимую землю!.. Не долго я буду сквернить тебя, ступая по тебе, земля моя родимая!.. Не ступляйся, приими мое грешное тело по смерти, хоть за то, что я утро и вечер буду тебя поливать слезами!..»
Посилилась, чтоб встать, но не смогла никак, и тут же на дороге лежала, стоная и плача.
Утро. Обвиднело; едет человек по дороге в село. Видит, что-то лежит на дороге… Подошел ближе… женщина с ребенком, верно, больная, лежит, плачет, стонет, руки ломает.
– Чего ты, молодица, тут, на дороге легла? – спрашивает ее человек. Взглянула Оксана по голосу, присмотрелась пристально…
– Ох, господи… – крикнула, припала к земле, заплакала навзрыд и сказала:
– Покрой меня, сырая земля. Пусть я не вижу…
– Да кто ты такая?.. Больна ты, что ли? Оксана не говорит ничего, только плачет горько.
– Да ну же, скажи: когда ты больна, то я подвезу тебя, – сказал человек и начал поворачивать ее, чтоб узнать, что это такое.
– Убей меня, Петро! – крикнула Оксана. – Убей на этом месте… Я стану Бога молить за тебя.
– Да кто это такой? Что-то я не познаю тебя!