Осип Прокопович, приведя в важный порядок свои манжеты, коим удивляются все прибывшие гости, без умолку трактует о европейской политике, шпикуя рассуждения свои и реставрацией, и субъектом, и объектом и, наконец, вновь схваченным им в журнале словом «популативность»[300]. Почасту склоняет он речь, чтобы напомнить о пребывании своем в Петербурге.
Аграфена Семеновна, разрядясь до невероятности, прохаживается по гостиной и, рассматривая себя в вставные зеркала, сама себе не верит, что она могла так изящно нарядиться, и, посматривая в сад, со вздохом говорит: «Ах, как эта иллюминация бедна в сравнении с теми, какие бывают у нас в Петербурге, а особливо в Петергофе! Какая разница!»
«Это оттого, сударыня, что плошки расставлены без всякой симпатии», – заметил, полный счастья, жених, Тимофей Кондратьевич Лопуцковский, блестя своею новою парою, сшитою в третьем годе, и потом, как первое лицо из молодых людей, он обратился с любезничаньем к барышням. Хваля материю, из которой сделана легкая часть его туалета, и описывая доброту, указывал ширину ее, прибавив, что он купил ее в Воронеже, когда вояжировал туда из Чернигова.
Фенна Степановна, не занимаясь приезжими барынями, уже зевнула раза два и наконец приступила к делу, сказав громко:
– А что же? Пора послать звать невесту. Пора благословить.
Кир. Петр. Подождите, маточка, еще крошечку. Вот скоро возвратятся обвенчавшиеся. Назло Тпрунькевичу сделаем при всех гласную штуку, и тогда примемся за свое дело.
Фенна Ст. Помилуйте меня, Кирилл Петрович! Я вам не наудивляюсь! Как вы, имея столько отличного ума, вечно делаете ни то ни се! С чего это вы взяли чужую радость предпочитать своей? Какая нам нужда до капитана? Хоть бы он женился на моей Стехе, булочнице, то для меня все равно. У нас есть своя дочь.
Кир. Петр. О, для меня не все равно! Тут многое заключается. Капитан вздумал не в свои сани садиться и сватался за нашу дочь, а, получив отказ, нанес нам тьму смертельных обид.
Надобно было ему отомстить, женив на старой и, как слышно, злой девке, и притом небогатой. Этим гордость его унижена, и я торжествую.
Через этот же случай прекращаются наши неприятности, и мы опять заживем ладно. Он довольно хороший человек, только нос подымает высоко. А пан Тпрунькевич, тот не только поругал честь мою и всех Шпаков, но и разоряет меня своими процессами. Теперь не он, а я смеяться над ним буду. Я торжественно скажу: я содействовал в похищении у него дочери, которую он хвалился, что отдаст за богача. Пусть теперь трубит в кулак с бедным зятем! О, пошлю его поздравить с прибавлением семейства. Непременно пошлю! Верх моего торжества. А знаете, Фенна Степановна (примолвил он ей тихо), это мы Пазю отдаем потому, что боялись капитана; теперь же, как он женился на другой, не отложить ли нам сговора и не подождать ли лучшего жениха? А? Как вы думаете?
Фенна Ст. Помилуйте вы меня, Кирилл Петрович! Что вам на ум приходит? Свечи зажжены, гости съехалися, а они: откладывай сговор и отказывай жениху. Да одних кормленых гусей убито семь, кроме всего прочего! Так это так и пустить на простой ужин? Боже сохрани! Да какого вам лучшего зятя искать? Посмотрите, как разрядился и не замолчит ни на минуту. Видите, как барышни от его рассказов краснеют да платочками рты закрывают, чтоб громко не расхохотаться. Проказник, право! Подумайте, что вы затеваете? По всему свету слава про нас пойдет. А скажите на милость, что это Пазинька не выходит? Целую дюжину платьев можно бы уже надеть, а она и с одним не управится. Это странно!
Агр. Сем. Моя дочь ее убирает. Я дала совет, как в таком случае у нас в Петербурге девица должна быть одета. А вы, г. жених, наведывались ли: скоро ли выйдет ваша невеста?
Лопуцк. Я подслушивал у дверей и высматривал в щелку. Евгения Осиповна изволят играть на фортепьяны и припевают довольно хорошо «Взвейся выше, понесися», а предмета моего сердца не заметил.
Фенна Ст. (в размышлении). Это пречудесно! Не понимаю, ей-богу, не понимаю! Хоть сейчас убейте меня, не понимаю, зачем они не выходят?
Разговор пресекся. Всеобщее молчание водворилось. Осип Прокопович, чтоб одушевить беседу, начал:
– Обращаюсь к прерванной нами, Кирилл Петрович, во время гулянья материи. В рассуждении популативности в Испании и реставрации в Европе Дон-Карлос сделал большую ошибку. Ему следовало еще в прошлом месяце…
Кир. Петр. (прерывая его). Сделайте милость, Осип Прокопович, не забегайте вперед. Я вам сказывал, что я и прошлогодних газет не дочитал. Следовательно, не знаю, что теперь в Европе и делается. Да к тому же я теперь занят семейными делами. Окончив это, я займуся дипломатикою и буду преследовать несносных карлистов!..
– Едут, едут, едут! – раздались голоса со всех сторон.
Кирилл Петрович встрепенулся, забыл всю Испанию и кричал громко:
– Музыканты, начинайте! – и марш загремел с бубном, а он бросился к жене:
– Берите, маточка, образ, а я с хлебом… Скорее выходите в залу… Встретим молодых насредине. – И он почти притащил жену и стал с нею рядом, приняв на себя важный вид…
Ив. Сем. (взглянув из двери). Кирилл Петрович! Принимаете ли вы нас по условию, как детей своих?
Кир. Петр. Как милых, дорогих детей! Скорее к сердцу нашему!
Дверь отворяется. Иван Семенович и Пазинька в фуражке и шинели вбегают и бросаются к ногам отца и матери, крича:
– Батюшка! Матушка! Простите нас, благословите!.. – Кирилл Петрович приготовился принять их в свои объятия. Но с Пазиньки спала шинель и фуражка: он узнал дочь, остолбенел и едва выговорил.
– Что… что это такое?
Фенна Ст. Ах, Мати Божия! Это ж моя Пазинька!
Ив. Сем. Дети ваши уже неразрывные супруги! Умоляем вас о прощении…
Фенна Ст. Что мне на свете делать?..
Агр. Сем. У нас в Петербурге в таком случае падают в обморок. Упадите скорее: это будет интересно!
[300] Популативность — искаженное популярность. (Прим. Л. Г. Фризмана)