— Жаль, что денег тут нет, — заметил он. — Если бы были, она бы там долго не простояла. Но в ней есть кое-что, более ценное чем деньги, и я хочу отдать вам это в доказательство того, что пьяный грубиян может испытывать благодарность к тем, кто добр к нему.
Он вынул две свернутые бумаги и отдал их Роберту Одли.
Это были два листочка, вырванные из записной книжки, на них было что-то написано карандашом почерком, не знакомым мистеру Одли. Неразборчивые каракули, какие мог написать какой-нибудь неуклюжий пахарь.
— Я не знаю этот почерк, — сказал Роберт, нетерпеливо развернув одну из бумаг. — Какое отношение это имеет к моему другу? Зачем вы показали мне их?
— Может, вы лучше сначала прочтете, что там написано, — посоветовал мистер Маркс, — а потом будете задавать вопросы.
Первая бумага, которую развернул Роберт Одли, содержала следующие строки, написанные неразборчивыми каракулями, совсем не знакомыми ему:
Вторая бумага была адресована другому человеку и оказалась гораздо короче, чем первая:
Роберт Одли сидел, глядя на эти строки в беспомощном недоумении. Это был не почерк его друга, но они явно были написаны им самим и подписаны его инициалами.
Он испытующе посмотрел на Люка Маркса, полагая, что его разыгрывают.
— Это было написано не Джорджем Толбойсом, — промолвил он.
— Это было написано, — ответил Люк Маркс, — мистером Толбойсом, каждую строчку он писал своей рукой, но левой, так как правая была сломана.
Роберт Одли поднял глаза вверх, и тень подозрения исчезла с его лица.
— Я все понял, — сказал он. — Расскажите мне все, расскажите, каким образом спасся мой друг.
Он еще едва сознавал, что услышанное им — правда. Он не мог поверить, что его друг, которого он горько оплакивал, все еще мог пожать ему руку в счастливом будущем, когда развеется тьма прошлого. Сначала он был ошеломлен и удивлен, и не в состоянии понять эту новую надежду, столь неожиданно пробужденную в нем.
— Расскажите мне все, — воскликнул он, — ради бога, не упускайте ничего, дайте мне понять, если смогу.
— Я работал на ферме Аткинсона в прошлом сентябре, — начал Люк Маркс, — помогал складывать в стога сено, и поскольку самая короткая дорога с фермы домой пролегала по лугам за Кортом, я часто ходил по ней, а Феба обычно стояла у садовой калитки в конце липовой аллеи, чтобы поболтать со мной, зная, когда я возвращаюсь. Иногда она ждала меня там, а иногда я перепрыгивал через ров и заглядывал в людскую выпить кружку эля и немного перекусить.
Не знаю, что делала Феба вечером седьмого сентября, — я помню число, потому что Аткинсон заплатил мне сполна в тот день и я расписался за деньги — не знаю, чем она занималась, только ее не было у калитки за липовой аллеей, поэтому я обошел сад и перепрыгнул через ров, потому что мне нужно было повидать ее именно в тот вечер, ведь на следующий день я собирался работать на другой ферме, за Челмсфордом. Часы пробили девять, когда я переходил через луга между фермой Аткинсона и Кортом, и, должно быть, было уже четверть десятого, когда я добрался до огородов.
Я прошел по саду и вошел в липовую аллею, самый короткий путь в людскую лежал через кустарник и старый колодец. Ночь была темная, но я хорошо знал дорогу, и в темноте светилось красным светом окошко людской. Я находился вплотную в срубу старого колодца, когда услышал звук, от которого кровь застыла в жилах. Это был стон, мучительный стоп человека, лежащего где-то в кустарнике. Я не боюсь привидений, но что-то в этом стоне пронзило меня насквозь, и с минуту я стоял, не зная, что делать. Но затем я вновь услышал стон и начал искать в кустах. Я нашел человека, спрятавшегося под листьями лавра, и сначала решил, что он задумал недоброе; я уже собрался было взять его за ворот и потащить в дом, когда он схватил меня за руку, не вставая и пристально глядя на меня, и спросил, кто я и какое отношение имею к обитателям Корта.
Судя по его манере говорить, он был джентльменом, и хотя я не знал его и не видел его лица, я ответил на его вопрос.
«Я хочу выбраться отсюда, — сказал он, — но так, чтобы меня не увидела ни одна живая душа, запомни. Я лежу здесь с четырех часов и полумертв, но хочу выбраться отсюда незаметно, имей в виду».
Я сказал ему, что это легко сделать, но опять начал думать, что, наверное, был прав и он замышляет недоброе, а иначе зачем ему уходить тайком.
«Ты можешь отвести меня в такое место, где я могу переодеться в сухую одежду, — спросил он, — но чтобы об этом не узнала толпа народа?»
К этому времени он сел, и я увидел, что его правая рука, как тряпка, висит вдоль тела и ему очень больно.
Я показал на его руку и спросил, что случилось, но он спокойно ответил: «Сломана, парень, сломана. Да это еще ничего, — добавил он, больше говоря сам с собой, чем со мной. — Кроме сломанных конечностей бывают разбитые сердца, а их не так-то легко вылечить».
Я сказал ему, что могу отвести его в дом своей матери и он может там посушить одежду.
«Твоя мать умеет хранить тайны?» — спросил он.
«Ну, уж одну сумела бы, если бы запомнила, — ответил я. — Вы можете рассказать ей все тайны масонов, лесных обитателей, всех тайных братств сегодня вечером, а наутро она начисто их забудет».
Он остался доволен этим и встал, опершись на меня; казалось, все его конечности разбиты и он с трудом мог пользоваться ими. Я чувствовал, когда он прислонился ко мне, что одежда его мокрая и в грязи.
«Вы наверно упали в пруд, сэр?» — спросил я.
Он ничего не ответил, казалось, даже не услышал меня. Теперь, когда он стоял, я увидел, что он высокий и хорошо сложен, с широкими плечами.