Бочаров вздохнул, подошел к мальчику, ухватил за плечо, заставил встать:
– Идём, брат. Ждать лучше дома, в тепле.
Жена разбирала на кухне сумку с продуктами. Увидев мальчика, она уронила на пол апельсин. Апельсин укатился под стол.
– Это твой сын? – спросила жена и села на стул.
– В смысле? – не понял Бочаров. – А, нет. Бог с тобой. Его на улице бросили. Завтра к Бианкину в приют отведу. У него приют один из лучших в городе.
– У него вшей нет? – заволновалась сразу пришедшая в себя жена.
– Сейчас его вымою, – сказал Бочаров. – Достанешь для него мою фланелевую рубашку?
– Я картошки пожарю, – сказала жена. – И сосиски. Он же голодный. Дети любят картошку.
Мальчик Ирудo картошку любил. Он съел две тарелки. Бочаров уложил его спать в холле на раскладном диванчике. Гость лежал смирно, положив руки на одеяло. Глядел, не отрываясь, в потолок.
Ночью Бочаров проснулся от того, что на кухне горел свет.
Мальчик Ирудо сидел за столом и водил карандашом по листу бумаги. Бочаров засмотрелся на странный рисунок.
Парящий в темноте белый замок с потрескавшимися стенами, изъеденными голодным плющом. Перекошенные влажные окна. Вывернутые наизнанку странно переплетённые мраморные лестницы, обросшие, как днища кораблей, бурыми морскими червями, то ли взлетающие вверх, то ли скользящие вниз. Уродство и величие. Красота и мерзость. И не оторваться. Что там бродило или набухало, как тесто в квашне, в молчаливой детской душе?
Бочаров погасил свет и увел мальчика спать. Утром на всякий случай сложил рисунок и убрал в карман.
– Не знаете, как найти доктора Бианкина? – спросил Бочаров у молодой нянечки, с трудом толкающей перед собой нагруженную доверху тележку с чистым бельём.
– Второй поворот налево, третья дверь направо, – машинально ответила женщина и погладила маленького спутника Бочарова по голове.
Аркадий вдруг ни с того ни с сего вспомнил, что при Доме ребёнка имелся детский сад. И что кое-кто из родителей устраивается туда на работу. Быть поближе.
Бочаров постучал в дверь кабинета и, не дожидаясь ответа, приоткрыл дверь. Бианкин сидел за столом, вытянув губы дудкой, и заполнял истории болезни. Рядом на блюдце примостился одиноким сиротой заветренный бутерброд с варёной колбасой.
Бианкин оторвался от бумаг, удивлённо поднял на Аркадия уставшие глаза.
– Вот, – подтолкнул тот вперёд мальчика. – Вчера во дворе нашел. В песочнице. Бросили его.
– Другие в песочницах деньги находят, а ты… – пожурил Аркадия совсем даже и не удивившийся Бианкин. – А почему ко мне? Вызвал бы полицию.
– Если сразу к тебе, то, может, в вашем доме ребенка и оставят. «Счастливое детство» – лучший в городе. И уход хороший, и питание, и лечение.
– Да ну, – махнул рукой Бианкин, – какое у детей Ирудо лечение? А мальчика оставляй. Директриса в полицию позвонит. Они прямо здесь протокол составят. В первый раз, что ли.
– Я знал, что ты поможешь. Спасибо. Ещё знаешь что, – спохватился Бочаров, – я вчера своего гостя ночью на кухне застал. А перед ним рисунок странный. Что скажешь?
Аркадий достал из кармана изрядно помятый листок бумаги.
Бианкин повертел рисунок в руках, отодвинул подальше от глаз, придвинул.
– Интересно. И твой туда же, – педиатр выдвинул из письменного стола застревающий ящик, достал оттуда стопку листов, разложил на столе.
– Смотри, раз пришел. Сегодня по спальням собрал.
Бочаров глянул и застыл завороженный. Рисунки на листах: стены замков, парящих в непонятно каком измерении, переплетённые мраморными лестницами и голодным плющом, были похожи между собой, как близнецы. И рисунок ночного гостя был один в один их порождением. Плоть от плоти, кровь от крови.
– Что это значит? – выдохнул Бочаров. – Как они это делают? И зачем?
Бианкин пожал плечами: