Я прочувствовала рокочущий звук каждого слова и прикоснулась своими губами к его, чтобы смаковать их приятное послевкусие. Не было в мире ничего слаще. Он поднял меня, и я крепко обвила его руками и ногами. Вцепившись одной рукой в мои бедра, а другой перехватив меня за спину, Моисей целовал меня так, словно у него было время всего мира, и он бы предпочел находиться именно здесь, чем в любом другом месте на земле. Когда, наконец, он поднял голову, оторвав губы от моего рта, и прикоснулся к моей шее, я услышала его шепот:
— Глаза Джорджии, волосы Джорджии, губы Джорджии, любовь Джорджии. И длинные-длинные ноги Джорджии.
27 глава
Джорджия
Чтобы избавиться от переизбытка энергии, я бегала по вечерам. Но когда я выходила на пробежку, у меня не было никакого желания останавливаться ради светских бесед. И я не хотела, чтобы люди видели, как подпрыгивает моя грудь, или отпускали ехидные комментарии по поводу моего неравномерного загара. Мои руки и лицо стали коричневыми из-за того, что я работала на улице почти целый день, но я носила джинсы, и поэтому ноги даже и близко не были того же оттенка. Все маленькие города были похожи на Леван, и люди в них подмечали малейшие детали, обращали внимание на каждую мелочь, обсуждали и судачили между собой. Поэтому я избегала город и бегала внизу вдоль полей, мимо водонапорной башни или мимо старой мельницы, когда не могла уснуть. А в тот день я не могла уснуть.
Возвращение родителей домой и резкое изменение отношений между мной и Моисеем взволновали и выбели меня из колеи. Я хотела быть с Моисеем. Вот и все. И я была более чем уверена, что он тоже этого хотел. Но так же, как и семь лет назад, Моисей и я мчались вперед со скоростью света, перейдя за несколько дней от прощения к желанию быть вместе навечно. Тем не менее, я не могла поступить так снова. Мой отец был прав, ведь я стала женщиной, матерью и должна соответствовать. Я больше не могла вести себя подобным образом, поэтому пожелала Моисею спокойной ночи и рано ушла домой, как подобает хорошей воспитанной девушке. Но от этого я не испытала ни капли радости. Несомненно, пришло время съезжать от мамы с папой.
Я бежала во всю прыть. В каждой ладони у меня было по маленькому карманному фонарику, свет от которых прыгал туда-сюда из-за ритмичного движения рук. Моим родителям не нравилось, что я бегала в одиночестве, но я была уже достаточно взрослой, чтобы не спрашивать у них разрешения потренироваться. Единственную опасность среди полей могли представлять скунсы, бродячие койоты да изредка встречающиеся гремучие змеи. Однажды мне даже пришлось одну перепрыгнуть, но она была мертва. Правда я не знала об этом, пока не заметила ее на том же самом месте на следующий вечер. Скунсы не представляли смертельной опасности, а койоты меня боялись, поэтому, кроме змей, меня ничего больше не беспокоило.
Луна была довольно полной, поэтому в фонариках не было особой необходимости. Пробежав три мили из своих пяти, я приблизилась к старой мельнице, окутанной мягким белым светом, и это зрелище заставило меня взглянуть на знакомое место новым взглядом. Старая мельница выглядела точно такой же, как и раньше. Мне стало интересно, почему Джереми Андерсон нанял Моисея вычистить ее и снести старые перегородки, если после этого ничего не собирался с ней делать. Окна все так же были заколочены, а сорняки стали выше. Но место не выглядело таким, словно за семь лет его забросили. Кто-то за ним все-таки приглядывал.
Всякий раз, пробегая мимо, я вспоминала вечер в канун Дня благодарения семилетней давности, вечер, когда я ждала Моисея снаружи, а потом струсила и оставила ему записку. Но я никогда не останавливалась возле этого места и игнорировала чувство утраты и тоски. Но теперь, когда Моисей вернулся и снова появился на горизонте, я поймала себя на том, что на мгновение остановилась отдышаться вместо того, чтобы как обычно пронестись мимо. С тех пор, как неделю назад на стене в доме Кейтлин я увидела изображение лица, проглядывающее из-под облупившейся краски, я все время думала о стенах старой мельницы и о рисунках Моисея. Что-то не давало мне покоя. Я не знала, сохранились ли они еще. Все это великолепие было скрыто внутри темного пыльного здания с заколоченными окнами, и никто не смог бы увидеть его. Но однажды кто-то все-таки захотел бы взглянуть на эти рисунки. И если говорить обо мне, то это однажды для меня наступило в тот самый момент. Я выбрала тропинку, что тянулась через старую парковку к задней двери, которой обычно пользовался Моисей, и которая, скорей всего, была надежно заперта.
Я проверила заднюю служебную дверь, и она была закрыта, как я и предполагала. Как и в ту самую ночь. Но когда я провела рукой над дверной коробкой, то оказалось, что ключ лежал именно там, где Моисей всегда оставлял его, закончив свою работу. Не поверив своим глазам, я осторожно подхватила его пальцами, а затем просунула в замочную скважину над дверной ручкой и провернула, по-прежнему не веря в то, что он действительно открыл дверь. Она отворилась с визгом уставших ржавых петель, но я, не раздумывая, шагнула внутрь. Не знаю, почему я не смогла пройти мимо. Просто не могла. Я находилась там, с фонариками в руках и с намерением кое на что взглянуть.
Прямо за дверью располагался ряд небольших офисов, а затем шла комната бо́льшего размера, которая, возможно, являлась своего рода комнатой отдыха. Внутри было гораздо темнее без падающего с неба лунного света, и я держала свои фонарики на вытянутых руках, словно парные световые сабли, чтобы ни на что случайно не натолкнуться. Чем дальше я шла, тем больше было изменений. Здание стало выглядеть по-другому. Моисей демонтировал все маленькие рабочие места в хозяйственной части, и я приостановилась, описывая большой круг по стенам своими фонариками, пытаясь сориентироваться. Насколько я помнила, рисунки располагались на дальней стене, в самом дальнем углу от главного входа, словно Моисей старался быть скрытным и не привлекать к себе внимания.
Это мысль вызвала у меня легкую улыбку. Моисей мог быть каким угодно, но только не незаметным. Шестимесячное пребывание Моисея в Леване в две тысячи шестом году было сродни нескончаемому фейерверку, который переливался всевозможными цветами, грохотал, периодически переходя в небольшой пожар и оставляя после себя клубы дыма.
Я продолжала тщательно освещать стены фонариками, снова и снова, чтобы убедиться, что ничего не пропустила. Луч фонарика в правой руке выхватил из темноты что-то, сваленное в кучу у самой дальней стены, и я подпрыгнула от неожиданности. Фонарик выпал из моей руки. Когда я попыталась нащупать его, то он отскочил и покатился в сторону темной фигуры. Затем он остановился, и луч света устремился именно в том направлении, куда я следовала, освещая только бетонный пол и пару ног.
Я взвизгнула, вцепившись сильнее в оставшийся фонарь, и стала водить им вверх и по кругу, чтобы иметь возможность разглядеть, с чем я имела дело. Или с кем. Я снова закричала, когда поток света упал на чье-то лицо и, дернувшись, осветил еще чью-то склоненную голову, а потом вздернутый подбородок. Но лица так и остались неподвижными, и после страха пришло облегчение от осознания, что я обнаружила рисунки Моисея, состоящие из кружащихся фигур и переплетенных тел, разбросанных на участке стены десять на двадцать футов. Я наклонилась и подняла упавший фонарик, радуясь, что моя неуклюжесть не лишила меня дополнительного источника света.
Он был причудлив и фантастичен — рисунок Моисея. Он был гораздо более целостным, чем изображения на стенах Кейтлин Райт, наполненные трагизмом и состоящие из размашистых линий. Этот трагизм был не в сюжете, он исходил от руки Моисея. Он испытывал страх, которым был пропитан каждый мазок кисти. А вот рисунок в мельнице отличался. Он вызывал восторг, изумление и представлял собой отдельные маленькие зарисовки, сумбурно разбросанные по стене. Вся картина в целом была сумбурной. Это напомнило мне о нашем с Моисеем обсуждении пяти значимых вещей и вызвало дорогие сердцу воспоминания, и я задумалась, что если я просто смотрела на пять значимых вещей, смешавшихся с дюжиной других участников, изображенных на стене. Я наводила фонарик на каждый набросок, пытаясь каким-то образом связать его со следующим, и задавалась вопросом, возможно ли, что рисунок выглядит по-новому просто из-за темноты и сложности полностью осветить его весь разом. Кое-что из нарисованного мне было знакомо. Но Моисей явно добавил и новые детали. Я видела его художество в октябре, а Моисей уехал только в конце ноября, и за это время рисунок стал больше.
А затем я нашла ее. Лицо, мысль о котором не выходила у меня из головы на протяжении двух недель.
Я направила оба фонарика на ее лицо, чтобы разглядеть лучше, а она с укоризной смотрела на меня сверху вниз. Свет причудливо переливался над ней, словно у нее был нимб над головой. Я почувствовала легкую дурноту, и меня затрясло более чем слегка, когда я поняла, что она мне знакома. Это было тоже лицо, что и на свежевыкрашенной стене, которое я увидела, когда пришла к Моисею забрать фотоальбом. Возможно, из-за ракурса или выражения лица, но на стене дома Кейтлин Райт она не показалась мне знакомой, но выглядела узнаваемой здесь. Я встречалась с ней. Однажды.
Звук старых петель привлек мое внимание, прокатившись по практически пустому помещению, и какую-то долю секунды я не могла понять, что это за шум. Затем я осознала, что задняя дверь, дверь, через которую я проскользнула всего минуту назад, открывалась. Я оставила ключ в замке.
Моисей
Леванская церковь, построенная в тысяча девятьсот четвертом году, представляла собой красивое старое здание из светлого кирпича с устремленной ввысь колокольней и широкой дубовой дверью. За прошедшие годы ее слегка отреставрировали, и, на мой взгляд, витражное стекло не было бы лишним, но мне она нравилась. Это место всегда заставляло меня думать о летних днях, проведенных с Джи, когда я был ребенком, и о звуках органа, которые разносились над общиной, пока я выходил через двойные двери и направлялся домой, стремясь к движению, отчаянно желая освободиться от галстука и снять блестящие черные туфли.
Я чувствовал беспокойство. Тревогу. Я не виделся с Джорджией с прошлого дня, и кроме короткого текстового сообщения, в котором я написал пять значимых для меня в тот день вещей, и смайла от нее в ответ, мы больше не общались.
У меня был клиент, проделавший долгий путь до Левана ради сеанса. И я провел весь день, рисуя женщину, которая спала, сидя за столом, сжимая в руках очки для чтения, в окружении разбросанных в беспорядке книг. Ее рот был слегка приоткрыт, волосы аккуратно обвивали щеку, а симпатичное лицо покоилось на худой руке. Мужчина рассказал мне, насколько часто она засыпала в такой позе: погружаясь в свои сновидения среди книг, не успевая добраться до их постели. Предыдущей весной его жена внезапно скончалась, и ему было одиноко. Богатый и одинокий. Богатые и одинокие были моими лучшими клиентами, но я сочувствовал ему во время нашей беседы, и я не вел себя резко и прямолинейно, как обычно, когда взаимодействовал с вещами, которые видел.
— Я не обращал внимания на знаки. Все эти предупреждающие знаки был у меня перед глазами. Но я просто не хотел замечать их, — произнес он.
Та женщина умерла от сердечной недостаточности, и он был уверен, что смог бы предотвратить это, если бы был более дальновидным.
Он ушел, не взяв рисунок с собой, что было нормальным. Я добавил несколько финальных штрихов, и через несколько дней, когда рисунок высох бы полностью, я смог бы отправить его своему посетителю. Тем не менее, он ушел счастливым. Я бы сказал, даже довольным. Но сам я не испытывал ни счастья, ни удовольствия, и как бы я того ни хотел, но все равно отправился на прогулку в надежде избавиться от избытка энергии, которая гудела внутри меня. Я хотел проверить, дома ли Джорджия или, может, где-то поблизости. Я отправил ей сообщение, но не получил на него ответа. И, как оказалось, я шел мимо церкви. Сухие листья метались возле моих ног, словно целый батальон мышей, пересекая дорогу, где их подхватывал ветер и уносил прочь.
Мой клиент что-то говорил о надвигающемся шторме. Ночь не была особенно холодной, ведь на дворе все еще стоял октябрь. Но для Юты такое было не редкость. Снегопад в один день, и яркое солнце на следующий. Дома возле церкви были украшены по случаю Хэллоуина. Привидения колыхались на ветру, большие тыквы стояли на крыльце, летучие мыши и пауки ползли по окнам и свисали с деревьев. И когда заиграл орган, это было настолько в духе Хэллоуина, что я даже слегка подпрыгнул от неожиданности, а затем выругался, когда понял, что это за звук.
На церкви уже зажгли фонари, а у дверей часовни стоял припаркованный пикап. Я остановился, чтобы послушать, и буквально после нескольких аккордов уже знал, кто именно играет. Я поднялся по широкой лестнице и толкнул большую дубовую дверь, надеясь, что она открыта, надеясь незаметно прошмыгнуть внутрь, проскользнуть на лавку и немного послушать, как играет Джози. Двери с легкостью распахнулись, и я вошел в фойе. Мой взгляд тут же приковала блондинка, сидящая за органом, и мужчина на самой дальней скамье, ближе к фойе. Ее игра была чем-то настолько прекрасным, что у меня на руках волосы вставали дымом, а по спине пробегали мурашки.
Я узнал его. Это был муж Джози, с которым я встретился на кладбище. Я присел на край скамьи, на которой сидел он. Мужчина разместился прямо посередине, вытянув руки по бокам, скрестив ноги, и глядел на свою жену. Когда я присел с краю, он перевел взгляд на меня и слегка кивнул — едва заметное движение — и я решил, что он мне нравится. Мне не хотелось разговаривать, мне хотелось послушать.
Музыка была настолько благозвучной и приятной, что мне захотелось, чтобы Илай тоже был там, просто, чтобы я мог смотреть на него, пока слушал. Но он держал дистанцию целый день, и я скучал по нему. А музыка заставляла меня скучать по нему еще сильнее. Когда Джози закончила играть отрывок, то оторвала взгляд от клавиш и подняла голову, слегка заслонив глаза рукой. Только помост был освещен, а остальная часть церкви оставалась в полумраке. Она радостно окликнула меня:
— Моисей? Это ты? Добро пожаловать! Самюэль, это Моисей Райт, художник, о котором я тебе рассказывала. Моисей, а этой мой муж Самюэль Йейтс. Не волнуйся, Моисей, Самюэль не кусается.
Самюэль наклонился в мою сторону, протягивая правую руку, и я встал и подошел к нему, чтобы пожать ее. Я сел обратно в нескольких футах от него, и Джози сразу же начала играть что-то новое, давая нам с Самюэлем возможность побеседовать между собой, но, казалось, ни один из нас не был расположен к этому. Но он заинтересовал меня. Может, потому что был в ладах с самим собой, был безумно влюблен в свою жену и так сильно не вязался с этим городом, в котором мы оба оказались. Когда он заговорил, я принял это с одобрением.