— Малыш, они не разговаривают.
— А как тогда ты понимаешь, что он хочет?
— Он хочет того же, что и ты. Он хочет играть. Он хочет любви. Он хочет есть, спать и бегать.
— И он не хочет заниматься скучной домашней работой?
— Нет. Он не хочет заниматься скучной домашней работой».
Я видел ее лицо, словно смотрел на нее сверху вниз, сидя верхом на лошади, и она мило улыбалась мне, подняв голову. В ее голосе слышалось веселье. Она положила руку мне на ногу. Не на мою ногу, на ногу Илая. Илай показывал мне это воспоминание. Должно быть, он ехал верхом, а Джорджия вела его лошадь по кругу. Световой период был тем же, что и в реальности; закат окрашивал западные холмы, загон окутан золотой дымкой, земля испещрена тенями и лучами солнца.
Я затряс головой, пытаясь отделить сцену в моей голове от того, что видел перед глазами, но Илай еще не закончил.
«— А Калико любит меня?
— Конечно! — засмеялась Джорджия, но вот Илай был абсолютно серьезен.
— Я тоже ее люблю. Но как мне сказать об этом, если она не умеет говорить?
— Покажи ей.
— Как показать? Изобразить руками большое сердце? — Илай изогнул свои пальчики в форме, едва похожей на сплющенное сердце. Он накренился в маленьком седле, и Джорджия мягко отчитала его.
— Держись, сынок. И нет. Не думаю, что Калико поймет, если ты покажешь фигурку сердца. Ты показываешь ей свою любовь, когда ухаживаешь за ней. Заботишься о ней. Проводишь с ней время.
— Я должен много баловать ее?
— Это было бы здорово.
— И я должен приносить ей яблоки? А еще она любит морковь
— Только не слишком много. Ты же не хочешь, чтобы она заболела от любви».
— Моисей!
Джорджия стояла снизу, вцепившись руками в мои ноги, словно пытаясь удержать меня на заборе, в то время как я потерял равновесие, как и Илай, когда изображал сердце пальцами. Я схватился за столб рядом с собой и соскользнул вниз внутрь загона, задевая своим телом Джорджию. Мы оба вздрогнули от этого прикосновения, но никто из нас не отстранился. Лошадь, с которой она работала, Касс, отошла к противоположной стороне загона, предоставляя нам с Джорджией уединение. Остались лишь закат, лошади и воспоминания Илая.
— Черт побери! Не делай так! Я думала, ты упадешь!
Ее лицо находилось так близко, что я мог разглядеть золотистые крапинки в ее карих глазах и маленькую морщинку между бровей, которая была свидетельством ее беспокойства. Я слишком долго и пристально смотрел, и морщинка беспокойства сменилась хмурым взглядом.
— Моисей? — спросила она с подозрением в голосе.
Я отвел глаза от ее лица и увидел Илая, который все также высоко сидел на заборе. Легкий бриз колыхал его кудряшки, словно ветер знал о его присутствии и чествовал по случаю возвращения домой.
— Он здесь, Джорджия. И когда он рядом, я, своего рода, теряюсь в нем.
Джорджия отпрянула, словно я принес змею и предложил ей, но не смогла удержаться и просканировала взглядом близлежащую территорию.
— Спасибо, что не дала мне упасть, — добавил я тихо.
Я чувствовал себя дезориентированным и все еще ощущал эффект пребывания в двух местах одновременно, который вызывал головокружение. Воспоминания Илая захватили меня полностью, и возвращение в настоящее было резким и сбивающим с ног. Это не походило ни на что из испытанного мною прежде — маленькое окно в его жизнь, уже закончившуюся и такую непродолжительную. Я хотел остаться в его голове на весь день. Мне вдруг стало интересно, что если и лошади, и девушки разговаривали на одном языке любви? И я инстинктивно понял, что Илай пытался помочь мне с Джорджией, объяснял мне, как ухаживать за ней.
— Он все еще здесь? — спросила Джорджия, прерывая мои размышления.
Ей не нужно было пояснять, кого именно она имела в виду, но сам факт того, что она задала такой вопрос, удивил меня. Я не знал, с каких пор она стала верить мне, но и не собирался спорить на этот счет. Я оглянулся и посмотрел туда, где сидел Илай, но он уже исчез. Его концентрация внимания была, вероятно, типичной для четырехлетнего ребенка, и он мелькал туда-обратно без всякого предупреждения. Я покачал головой.
— Нет.