ЗНАК ВОПРОСА 1994 № 04: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

СОДЕРЖАНИЕ

Морозов Ю. Н

КАК СОЛОВЕЙ СТАЛ РАЗБОЙНИКОМ?

К ЧИТАТЕЛЮ

…Выезжал из города из Мурома удалой казак Илья Муромец. Отстояв заутреню во Муроме, он к обедне поспешал в стольный Киев-град. Но заросла дорожка прямоезжая. Тридцать лет по ней проходу и проезду нет: не пускает никого Соловей-разбойник. Как засвистит злодей по-соловьиному, как заревет он по-звериному, как зашипит он по-змеиному — сразу темные леса к земле клонятся, а что есть людей — все мертвы лежат…

Дальнейшее мы знаем со школьной скамьи. Илья Муромец все-таки одолел Соловья, привез его в Киев, показал боярам и князю Владимиру, поначалу не поверившим рассказу о поимке знаменитого и страшного разбойника, а затем казнил его. С тех пор за Ильей установилась слава главного богатыря и защитника Руси. В образе же его противника народ выразил свое резко отрицательное отношение к силам, мешавшим единству русских земель.

Усвоив (в лучшем случае) эти нехитрые познания, большинство из нас навсегда расстается с Соловьем-разбойником, не подозревая, что судьбой нам была дарована встреча с самым таинственным персонажем русского фольклора.

Правда, ныне такие оценки не в ходу. Если некоторые исследователи прошлых лет откровенно признавали Соловья фигурой загадочной, то любой современный автор, толкуя этот образ, вольно или невольно создает у читателей впечатление, что в основном науке тут уже все понятно. Однако стоит лишь узнать, сколько таких толкований имеется к сегодняшнему дню, чтобы убедиться: Соловей-разбойник — по-прежнему загадка.

Попытаем и мы свои силы в ее разгадке. По внутренней интриге историко-фольклорное расследование не уступит криминалистическому. Тем более что специфика образа Соловья заставит нас искать ответы в самых разных, порою неожиданных областях — от истории до метеорологии, от мифологии до… Впрочем, все по порядку.

«ЕГО НАТУРА КАК-ТО ДВОИТСЯ»

Для начала нам, разумеется, необходимо определить исходные данные, т. е. выяснить, что рассказывается о Соловье-разбойнике в былине.

Казалось бы, чего проще: бери сборник былин, отыскивай среди них нужную и… На деле, однако, задача куда сложнее. Любая былина, как и всякое фольклорное произведение, существует во множестве вариантов. И, скажем, тот хрестоматийный текст, по которому мы знакомимся в детстве с сюжетом о Соловье-разбойнике, отражает лишь одну из более чем ста записей былины про Соловья, делавшихся с середины XVIII века вплоть до самого недавнего времени.

«Ищите варианты!» — так можно было бы сформулировать первую заповедь исследователя, желающего выяснить корни фольклорного образа, сюжета, мотива. Каждый исполнитель устного произведения передавал его так, как понял и запомнил, неминуемо внося в повествование свои собственные штрихи. В результате ни один из вариантов не повторяет в точности других. Это обстоятельство, конечно, сильно изменяет первоначальный вид фольклорного произведения, живущего много столетий, но в то же время, как ни парадоксально, помогает его реконструировать. Дело в том, что при сравнении записей появляется возможность разглядеть за меняющейся «оболочкой» устойчивое «ядро», отделив поздние индивидуальные привнесения от деталей традиционных. Более того, в разных вариантах отпечатываются разные стадии развития произведения, благодаря чему можно — хотя бы грубо, в общих чертах — восстановить его историю.

С помощью соответствующих методик исконный «костяк» сюжета о Соловье-разбойнике прорисовывается довольно отчетливо. Но вот беда: сам образ при этом понятнее не становится. Очень скоро мы обнаруживаем, что вынести из былины четкое представление о Соловье-разбойнике в принципе невозможно.

«Его натура как-то двоится…» — отмечал еще выдающийся ученый прошлого века Ф. И. Буслаев. Уже имя персонажа позволяет представить его и птицей, и человеком. Прямых описаний внешности Соловья былина не дает, его облик раскрывается только в действии, и на протяжении всего сюжета Соловей-разбойник поворачивается к нам то птичьей, то человеческой стороной.

При встрече с Ильей Муромцем Соловей восседает в гнезде на дубах. (Разные варианты говорят о трех, семи, девяти, двенадцати, сорока дубах, но конкретная цифра в данном случае несущественна; важно лишь, что деревьев, подпирающих гнездо, много.) В нашем сознании возникает образ гигантской птицы. Завидев Илью, Соловей пытается погубить его смертоносным свистом. Неизбежно возникающая при этом параллель со свистом реального соловья усиливает впечатление, что речь идет о пернатом чудовище.

Даже богатырский конь Ильи не устоял на ногах от звуковой атаки. Сам богатырь, однако, неуязвим. Метким выстрелом из лука прямо в глаз Соловью Илья Муромец сбивает его с дубов. Привязав противника к седлу, русский богатырь продолжает свой путь в Киев. Дорога лежит мимо жилища Соловья. Члены семьи разбойника глядят в окошко и сперва не могут разобрать: то ли Соловей везет незнакомого мужика, то ли мужик — Соловья.

Значит, Соловей тоже умеет ездить на коне? С нашим персонажем произошла неожиданная метаморфоза. «Будучи побежден богатырем, он как бы сбрасывает с себя нечеловеческие, фантастические формы», — пишет по этому поводу фольклорист Б. Н. Путилов. В дальнейшем Соловей-разбойник уже ничем не напоминает птицу. У него, как у состоятельного человека, «широк двор», «высок терем», «палаты белокаменные», а также вполне человеческая семья: жена, дочери, сыновья, зятья. Он отговаривает домочадцев от попыток отбить его у Ильи Муромца, затем, в Киеве, гордо разговаривает с князем Владимиром, по некоторым вариантам даже требует себе чару вина, чтобы смочить запекшиеся уста. Наконец, удовлетворяя любопытство князя и бояр, он демонстрирует свой свист, отчего в стольном граде трясутся дома и падают люди. Под влиянием предшествующих эпизодов мы и в этой сцене уже склонны видеть в Соловье не громкоголосую птицу, а необыкновенно сильно свистящего человека…

Вот и попробуйте теперь понять, как выглядел противник Ильи Муромца! А тем более — изобразить его в точном соответствии с указаниями былины.

С XVII века получили хождение рукописные повести об Илье Муромце и Соловье-разбойнике. Их авторы и переписчики, естественно, адаптировали рассказ ко вкусам читающей публики, однако сохранили основные моменты сюжета, а также — во многом — и былинную фразеологию. Одну из редакций повести про Илью и Соловья вскоре растиражировали в лубочных изданиях, снабженных серией иллюстраций. И вот что характерно: во всех иллюстрациях нет ни малейших намеков на птичью природу Соловья-разбойника. Даже в той сцене, где, по словам сопроводительного текста, Соловей сидит в «гнезде, которое свито на двенадцати дубах», он показан обыкновенным человеком, высовывающимся из кроны близко стоящих друг к другу деревьев. Иначе говоря, «просто разбойником».

На лубочных же картинках, не имевших развернутого повествовательного текста, Соловей и вовсе предстает богатырем, воином на коне. Перед нами одна такая картинка (рис. 1). Надпись на ней раскрывает суть изображенного: «Бой сильных богатырей Ильи Муромца с Соловьем Разбойником. В поле съезжаются, храбростию своею похваляются». Былинное столкновение богатыря с чудовищем стало похоже здесь на рыцарский поединок. Оба всадника одеты по моде начала XVIII века, оба в париках. Специалисты уточняют, что на левом всаднике мундир петровского солдата, а на правом — костюм шведского воина. Пожалуй, по фасону одежды только и можно отличить Соловья-разбойника от русского богатыря…

Эта тенденция к полному очеловечиванию Соловья тем любопытнее, что вообще-то для народного изобразительного искусства показ разных чудищ, полулюдей-полуживотных, был делом привычным. На лубочных картинках, росписях бытовых предметов, тканевых рисунках той поры нам встречается и «птица Сирин» с женским ликом, и «коркодил» (именно «коркодил»), у которого на зверином туловище (ничуть, впрочем, не напоминающем крокодилье) голова бородатого мужика, и сказочный «Полкан-богатырь» — кентавр с мужским торсом на туловище коня. То есть мне кажется знаменательным, что народные художники, никогда не пасовавшие перед изображением «гибридных» существ, для Соловья-разбойника сделали исключение. Вероятно, они чувствовали, что Соловья трудно представить себе в виде, скажем, человека с крыльями или говорящей птицы. Он не «птицечеловек», а «то птица, то человек», и две половинки его натуры как-то противятся зримому совмещению. Неопределенности или переменчивости внешнего облика персонажа, терпимых в устном повествовании, в рисунке приходилось избегать. Выбор был сделан в пользу человеческой ипостаси Соловья, благо и в сюжете она выражена заметно ярче.

Наконец еще одно позднее «эхо» былинного сюжета о Соловье заслуживает нашего внимания. Напомню читателю, что былины — это стихотворные произведения, исполнявшиеся нараспев. Однако многие люди, не умевшие петь былины, рассказывали их содержание прозой. Порой и сами былинные певцы, забывая стихотворный текст, прибегали к прозаическому пересказу. В итоге, кроме записей собственно былины об Илье Муромце и Соловье-разбойнике, мы располагаем изрядным количеством ее устных прозаических переложений, причем часть из них бытовала у народов, живущих по соседству с русскими.

Понятно, что такие переложения, зачастую превращавшиеся в откровенную сказку, еще дальше уходили от первоначального облика былины, от интересующих нас истоков образа Соловья. Но нет худа без добра. Излагая сюжет своими словами, человек имеет больше возможности выразить собственное понимание того, о чем повествует. И в прозаических переложениях былины мы снова наблюдаем многочисленные попытки привести образ Соловья-разбойника в соответствие со здравым смыслом, взяв из его «двоящейся натуры» только одну определенную сторону.

«Соловей был мужик, залезал на деревья, разбойничал». Такое бесхитростное понимание персонажа предлагает нам рассказ, записанный на Тамбовщине. А на Вологодчине столь же уверенно говорили, что Соловей был птицей. В одной карельской сказке он выступает под именем птицы Свиски; другая, тоже карельская сказка называет его не иначе, как «ruskoi pohatteri» («русский богатырь»). А по одной из белорусских сказок Соловей — это человек, превращенный чарами волшебника в гигантскую птицу. Оправдание двуликости персонажа здесь придумано в чисто сказочном духе.

Некоторые иноязычные пересказы выразили мысль об исконно птичьей сущности Соловья-разбойника своеобразной концовкой сюжета. Вот, к примеру, информация, полученная от одного старика с Украины в середине прошлого века. Разговорившись о богатырях, живших во времена князя Владимира, он как бы между делом заметил, что благодаря Илье Муромцу «теперь по всей земле соловейчики поют». «Разве до Ильи соловьев не было?» — удивился его собеседник (опубликовавший потом это предание в газете «Киевлянин»). «Соловей был, да соловьев не было», — отчеканил старик. И передал историю про Илью Муромца и Соловья-разбойника вплоть до сцены ужасного свиста Соловья в Киеве. «Тогда Илья вынул свою острую саблю, — продолжал рассказчик, — и на куски, не больше маковых зерен, изрубил тело разбойника. Эти кусочки тут же обратились в маленьких птичек, которые разлетелись по всему свету. Голос разбойника, раздробленный тоже на части, потерял свою страшную силу». Тот же мотив, представляющий Соловья-разбойника родоначальником всех соловьев или вообще всех птиц, бытовал у белорусов и чувашей.

За исключением этого мотива, возможно, донесшего до нас древнейшую подробность, уже не сохраненную былиной, все другие прозаические и графические трансформации образа Соловья, повторяю еще раз, явно вторичны и «третичны» по отношению к былине. Но они еще более оттеняют загадку, кроющуюся в былинном Соловье — «дуализм» его фигуры, ее принципиальную противоречивость. И любая гипотеза о происхождении образа разбойника должна, разумеется, прежде всего удовлетворительно объяснять эту его особенность.

ИСТОРИЧЕСКАЯ

ЛИЧНОСТЬ?

Самый радикальный способ решения данной проблемы, как выяснилось, состоит в том, чтобы признать двойственность фигуры Соловья-разбойника… мнимой. Такая идея долгое время витала в воздухе, пока, наконец, ее не выразил в 1891 году выдающийся отечественный филолог А. А. Потебня. К нему присоединился ряд других ученых. Суть рассуждений А. А. Потебни и его единомышленников заключалась в следующем.