Мы месяцами путешествовали по сельской местности. Мы останавливались в нескольких безопасных домах видящих, чтобы поспать. Церкви, склады, отели, мечети, винодельня среди холмов, разбомблённый еврейский храм. Я говорила себе, что не знаю, что хуже: ночи, когда я не могла спать, или необходимость страдать от снов и боли, когда мне удавалось заснуть.
Но это тоже была ложь.
Я скучала по нему к тому времени, когда мы добирались к следующей конструкции, к тому времени, когда я снова могла видеть сны. Я скучала по нему, искала его, а когда я находила его, мы...
Здесь было грязно, громко, красочно, жарко, бедно, людно.
Я шла по пыльной улице, где куча разноцветного мусора покрывала открытую решётку канализационного люка, которая воняла уже в семь утра. Храм, увешанный мигающими рождественскими гирляндами и золотой фольгой, стоял в промежутке между зданиями; на нем обезьяний бог скакал среди цветов и веток фруктов, покрытых жужжащими мухами. Карамельного цвета корова стояла и жевала груду гниющей зелени, картонных яичных контейнеров и куриных костей.
Когда я помедлила, чтобы похлопать её по боку, она не подняла взгляд.
Большую часть моего лица скрывала тонкая кремовая ткань, но я все равно кивнула монаху в красных одеяниях, когда тот прошёл по улице в солнцезащитных очках и с эспрессо в руке. Я ощущала странное удовлетворение от ужасных запахов человеческих экскрементов, пота, гнилых арбузов и мяса, кишащего опарышами. Даже с вонью, медленно нагревавшейся на утреннем солнце, по какой-то причине я чувствовала, что почти могу дышать здесь.
Я усмехнулась при виде следующего храма, где была размещена моя фотография, покрытая лепестками розовых цветов и окружённая белыми парафиновыми свечами.
Это была старая фотография, с тех времён. Фотография с конца моего учебного года в старших классах.
В моих волосах была лаймово-зелёная прядь - наша с Касс идея бунта, которая в то время взбесила мою мать, поскольку она уже заказала пакет фотографий, чтобы послать снимки всем нашим родственникам. Из-за запрета настоящие фотографии были адски дорогими, и на них требовалось специальное разрешение. У мамы тогда ещё была работа в почтовом офисе, и она заставила меня заплатить за фотографии из моих скудных чаевых на дерьмовой работе - на это у меня ушло несколько месяцев.
Наверное, это был последний раз, когда мы действительно кричали друг на друга с тех пор, как мой отец...
Я поднялась по холму, используя трость.
Горы нависали над нами, ошеломительно высокие, увенчанные снежными шапками и клубами низких, похожих на туман облаков. Красочные молитвенные флажки хлопали на ветру, болтаясь на бечёвках, которые провисли между зданиями ярко-зелёных и синих цветов.
В большинстве окон не было стекла, лишь деревянные ставни и брезент закрывали квадратные проёмы. На моих глазах чёрная лапа появилась из второго этажа отеля со столиками и стульями на крыше, где сидели люди и пили горячий пряный чай-масала, говоря на хинди, тибетском и ломаном языке видящих. За лапой появилось остальное приземистое тело коричневой мартышки. Её пушистое лицо продолжало хмуро кривиться вопреки липкому ломтику манго, зажатому в одной лапе.
Хватаясь свободной рукой и ногами за деревянные планки, макака проворно вскарабкалась на крышу.
Когда она добралась до ограждения, пронзительный вопль нарушил тишину раннего утра, и седовласая индианка замахала на мартышку метлой с длинной ручкой.
Мартышка заверещала и не сдавалась, все ещё сжимая манго... и я рассмеялась, наблюдая, как угрюмое животное перескакивает на крышу хижины, вмещавшей дымящийся чайник чая, откуда девочка лет двенадцати разливала чай.
- Ты ужасно жизнерадостна, - произнёс голос рядом со мной. - Я думала, у тебя будет похмелье после того количества бурбона, что ты вылакала прошлой ночью.
Сухой тон видящей выдернул меня из созерцания гор, толстой мартышки с дурным нравом и людей на пластиковых стульчиках.
Я повернулась и увидела те же красновато-каштановые радужки, в которые смотрела неделями.
- Ага, - ответила я. - Наверное, у меня хорошие гены для того, чтобы напиваться до посинения.
Женщина-видящая с темными косичками фыркнула, но кажется, довольствовалась ответом.
Она скрестила мускулистые руки, с отвращением глядя вокруг нас.
- Дигойз тебе не объяснял, как алкоголь влияет на твой свет? - сказала она, наверное, в трёхсотый раз. - Чудо, что Шулеры не нашли нас по вспышкам, которые ты посылаешь. С учётом этого и...
Лекция продолжалась, но я дальше не слушала.
Боль скользнула по мне, как только она упомянула его имя. Когда я на мгновение позволила себе отправиться туда, поискать его, мигрень обострилась, заставив меня остановиться и тяжело навалиться на трость, которой я помогала своему колену. Я подождала, когда боль пройдёт, дыша мусором и благовониями от близлежащего прилавка.
Чандрэ поначалу не заменила перемену во мне.
Она остановилась одновременно со мной, все ещё жалуясь мне на меня же саму и осматривая деревянные здания. Очередная корова, эта шоколадно-коричневая, прошла мимо, жуя длинными челюстями в разные стороны. Она жалобно замычала, обмахиваясь хвостом.
- Добро пожаловать в Сиртаун штата Химачал-Прадеш, Мост, - сказала Чандрэ, закончив перечисление моих прегрешений и невежественных человеческих манер. - ...Канализацию Гималаев.
Затем, увидев, как я навалилась на трость, прерывисто дыша, она оторвала мои пальцы от моей шеи.