- Мне… мне Дусю, многоуважаемая Ефросинья Авксентьевна.
- Иди проспись!… Ты же ужасно пьяный!… - сказала Ефросинья.
- Мне Дуся требуется! - повысил голос Сашка. - Где предмет моей знойной страсти? Подайтге мне сюда мою Дуську, и я мам-мин-тально уйду-с!. Мне здесь у вас самому противно.
- Уходи, Александр! - встал со своего места Степан. - Тебя ж честью просят, как порядочного. Пойди домой, проспись, а завтра, тверезый, милости просим.
- Был; я вчерась у мадам Бычковой. Не пустили к Дусе. Говорят: работает. Ладно, прихожу сего числа. Обратно не пускают. Говорят: Дуся ушедши. Я сюда, к вам, с Казенного-с переулка, на двух, можно сказать, конках, с пересадкой, озяб как цуцик-с… Я жажду с Дусей встречи, как соловей - лета, а вы мне такое делаете некрасивое атанде!… Где Дуська? Я кого спрашиваю?!
- Нету Дуси! Нету, нету, нету! - запальчиво крикнула Шурка, глядя на Сашку ненавидящими глазами. - Тебе папаня, велел уходить, мамка велела, а ты чего не уходишь?… Стоишь, как тумба!… А еще большой!…
Но Сашка все пропускал мимо ушей. Он настороженно водид своей головой на длинной бледно-розовой шее, как гадюка, которая вот-вот обнаружит свою жертву, и увидел-таки Дусю, присевшую было, к великому Шуркиному удовольствию, на корточки по ту сторону стола.
- Дусенька! - засюсюкал он, и его острая, как топор, физиономия изобразила высшую степень умиленности. - Дусенька, предметик мой прелестный!…
- Уйдите, Александр Терентьия, - попросила его Дуся, не подымаясь из-за стола. - Ну чего вам от меня надо?… Вас же все просят уйти. - Ду-сень-ка! - игриво погрозил ей пальцем Сашка и снова чуть не полетел со ступенек. Ду-сенька-с!… Жесто-ка-я-с!… Ннне хоро-шо-с!… Я к вам со всей душой-с!…
- Я кому говорю, вой! - вдруг взвился Степан и схватил с верстака молоток. - Вон говорю, пьяная твоя душа!… Раз ты честью не понимаешь!.
- Хорошо-с! - С достоинством отвечал Сашка, упиваясь своими страданиями. Поскольку меня тут, нахально гонят, я пошел-с… Дуся, Дуся, - вдруг перешел он на «вы», - видите, Дуся, какие я за вас муки примаю? Ровно как Исус Христос, боже наш…
Не дождавшись от Дуси ответа, Сашка принял все от него зависевшее, чтобы гордо поднять голову и побогатырски расправить плечи, но из этой затеи ничего не, получилось. Он вцепился обеими руками в дверную ручку, мучительно борясь с законом всемирного тяготения, распахнул наконец дверь и не столько гордо вышел, сколько гордо из нее выпал в темноту подворотни.
- Слава богу! - облегченно вздохнула Ефросинья. - Пристанет же человек!… Безо всякого самолюбия… Чумной какой-то!…
С минуту в подвале было тихо. Было похоже, что по крайней мере на сегодня с Сашкой покончено. Но вдруг тихо, совсем без скрипа приоткрылась дверь и в зазор просунулась топороподобная физиономия Терентьева.
- Вон! - заорал Степан таким страшным голосом, что даже Антошину, который в интересах Конопатого заставлял себя держаться в стороне от этого конфликта, стало не по себе.
Терентьев исчез. Снова стало тихо.
- Святая икона! - свирепо поклялся добрейший Степан. - Такого человека убить - большей радости нету… Его счастье, что он убег!
Всерьез его зловещей клятве поверила только Шурка. - Она испугалась, побелела:
- Папанечка, родненький! Ну его, Сашку проклято-го!… Не убивай его, а то тебя в Сибирь засудят, на каторгу!…
- Ладно, - рассмеялся Степан, небрежно швырнул молоток на место, - раз ты просишь, не буду.
Все рассмеялись. Обстановка разрядилась. Даже Дуся, которой было совестно, что весь сыр-бор загорелся из-за нее, попробовала возобновить прежний светский разговор. Насчет весенних мод.
- Вы только представьте себе, Ефросинья Авксентьевна, - продолжала она, по-прежнему стараясь не глядеть в сторону Антошина, - прелестное такое платьице из крем-кружева на розовой подкладке. Сзади юбка образует три волана. Пояс - из широкой-широкой розовой ленты - на правом боку опускается сразу двумя концами, и те концы внизу завязаны прелестным таким бантом. А рукава-кружевные, из двух частей, и они зашнуровываются узенькой черной бархоткой, а у самого локтя заканчиваются чудненькой такой буфой из шелкового муслина!…
- Скажите пожалуйста, до чего красиво! - старательно поддерживала салонную беседу Ефросинья. Но и ее мысли, и Дусины, и Антошина, и Степана, даже Шуркины были сейчас с пропойцей Сашкой: ушел он или не ушел? Оставил ли в покое Дусю или еще нынешним вечером снова будет донимать ее своими приставаниями?
Долго гадать им не пришлось. Вскоре из-за дверей донеслись Сашкины вопли. Сашка бушевал, взывал к чьему-то сочувствию, клеймил позором всех подряд: и Дуську, и Ефросинью, и Степана, и их малолетнюю нахальную Шурку, которая тоже, представьте о себе слишком уж много понимает, хотя он ее нонешним днем леденцовым петушком одарил! Неблагодарность какая!…
Ефросинья молча накинула платок и выскользнула из подвала.
Сашка ораторствовал в полумраке. Его слушали, посмеиваясь, несколько брючников, дворник, кухонный мужик из Зойкиных меблирашек с ведром помоев в руке. При виде Ефросиньи Сашка, как опытный оратор, глубоко передохнул и приготовился выплеснуть из себя новый фонтан красноречия. Но Ефросинья обратилась к нему так спокойно, таким задушевным голосом, что Сашку приготовившегося к крикливым упрекам с ее стороны, поначалу от неожиданности взяла оторопь.
- Александр Терентьич, - сказала она ему, словно и не было всех его недавних, безобразий, - Александр Терентьич, вы ж человек взрослый, уважаемый, с образованием!… Обратите на себя внимание. Вы же очень пьяные. Подите домой, лягте спать, проспитесь хорошенько. Завтра сами меня благодарить будете.
- Я уже вам, Ефросинья Авксентьевна, нонче очень благодарен за вашу ласку! - с пьяным ехидством ответствовал Сашка, подмигивая изо всех сил своим слушателям. - Но только какое вы имеете полное право не допущать меня до моей Дусеньки? Я же ее обожаю!… Чего вы ее от меня прячете? Гос-по-да! - обратился он к брючникам и галантно приподнял над головой свою шапку. Господа мастеровые люди! Обратите свое внимание, оне, - он ткнул пальцем в сторону Ефросиньи, - оне не допущают меня до моей ми-лень-кой Ду-сень-ки!
Ему так невыносимо стало жаль себя, что он начал всхлипывать.
- Оставьте ее, Александр Терентьевич, в покое! - еще задушевней промолвила Ефросинья. - У нее, у бедняжечки, и так горя хватает… Пожалейте ее, ежели вы ее в самом деле любите.