- «Тысяча воеемьсот девяносто третий год… - Он остановился и с трудом перевел дыхание. - 31 декабря. Пятница… Тысяча восемьсот девяносто третий год! - воскликнул он, потрясенный. - Я, кажется, сошел с ума!
Но Степан и Ефросинья были потрясены не менее:
- А и верно, грамотный!
- А ну, прочитай вот этот, новый! - сказал Степан и сунул ему в руки пузатенький, непочатый отрывной календарь… издательства И. Д. Сытина. На самом верхнем его листке поблескивал олеографический портрет здоровенного бородатого военного в мундире с золотыми эполетами, увешанного по самый живот золотыми и эмалированными звездами и крестами, с широкой голубой щелковой лентой через плечо. Он стоял, выпятив сверхъестественно могучую грудь, как по команде «смирно». Его держала под руку моложавая женщина с нерусским лицом. Она была в длинном белом платье, тоже с лентой через плечо, но не голубой, а розовой. Под ними подпись: «Их императорские величества государь император Александр Александрович; и государыня императрица Мария Федоровна. 1894 год по рождеству Христову»
- Тысяча восемьсот девяносто четвертый год! - повторил вслух Антошин и тяжело опустился прямо на верстак. У него, отказались служить ноги.
- Ученый! - высунулась из-за полога Шурка. - Скубент,!… Ой, уморил!… Ладно, - сказал Степан после довольно долгого молчанья. - Почитал, и хватит. Не в гимназии. Теперь сыпь к госпоже Зубакиной. А то она мне голову оторвет.
Скрипнула дверь, и в клубах пара вбежала круглолицая, с румянцем во всю щеку горничная в накинутом на плечи, теплом платке:
- Степан Кузьмич, Лизавета Федоровна ужас как сердится. Ей уже паковаться пора. - Скажи, что я сию минуту.
- А то она опаздывает… Поезд через полтора часа отходит, а у нее еще чемоданы не уложены, - пояснила напоследок горничная и исчезла в облаке пара, как ангелочек.
- Уж лучше я сам отнесу, - сказал Степан Ефросинье. - А то когда еще она вернется из Рязани. Егора она, чует мое сердце, обговорит. Жди потом денег, пока смилостивится. А какие деньги зарабатывает!… А тебе, - обернулся он к Антошину, который все еще сидел на верстаке, - тебе нету пока что моего доверия. Ошалелый ты какой-то… Я скоро вернусь, Фросечка.
Он накинул на себя пальтишко и был таков. За пологом послышался громкий шепот:
- Мам, а мам!
- Ну, чего тебе, неугомонная? - Вот говорят - «Дуся погибшая, Дуся погибшая», а она совсем наоборот, живая-здоровая…
- Спи, дуреха, - сказала в сердцах Ефросинья, - не твоего это ума дело.
- А я сплю, - возразила из-за полога Шурка. - А что же ты, бесстыдница, братцу своему двоюродному спокойной ночи не сказала? - вспомнила Ефросинья.
- Егор, а Егор! Спокойной тебе ночи! - крикнула Шурка из-за полога, и так как Антошину в эти минуты было не до нее, то она не почла за труд высунуть из-за занавески свою лохматую головенку и на положении воспитанной столичной барышни прочесть ему нотацию: - Ты что, Егор, не знаешь, как отвечать? Надобно ответить мне: «Спокойной ночи, Шурочка!» Понятно?
- Спокойной ночи, Шурочка, - отозвался, как эхо, Антошин.
Из-за полога вышла, позевывая, Ефросинья. Она была в одной нижней юбке, но, видимо, по-родственному не стеснялась Антошина. Рослая, статная, с расчесанными на прямой пробор темными волосами, она была очень недурна.
Антошин отвернулся: ему было совестно смотреть на полураздетую молодую женщину.
Ефросинья подошла к лампе и прикрутила фитиль. Где-то в темноте мирно тикали невидимые ходики.
- Ох-ох-ох, - она сладко зевнула. - Время позднее… Скоро Новый год… Ну, да это забава господская: выпивать, закусывать, танцы танцевать. А наше дело - спать… Ложись ты, Егор, спать… Скажите пожалуйста, грамотный!… Ты и писать, может, тоже умеешь?
- Умею, - сказал Антошин.
- Скажите пожалуйста! - пожала плечами Ефросинья. - И как ты этого у нас в деревне достиг, ума не приложу…
- Скубент! - пискнула из-под одеяла изнемогавшая от хохота Шурка.
- А вот я тебя, бесстыдницу! - незлобиво пригрозила ей Ефросинья. - А ты, Егор, не жди Степана Кузьмича, ты устраивайся.
Она скрылась во мраке, заполнившем сейчас весь подвал, и вернулась с блиноподобным тюфячком:
- Ты устраивайся, где вчера, подальше от двери. А то продует. И чище там. А станешь, бог даст, на работу, будет у тебя в казарме свое место на нарах, как у людей.
- Спасибо, Ефросинья Авксентьевна, - сказал Антошин.
- С чего это ты меня вдруг по отчеству? Ты меня, как всегда, называй: «Тетя Фрося».
- Спасибо, тетя Фрося, - покорно сказал Антошин.