— Я ноне слыхал...
— Ну?
— Ноне ктой-то орал в Савватеевом доме...
_ Ну! — остановила старая веретено.
— Глухо так... Будто кого за шею давили...
— Поди-ко ты! Чо орал-то? Звал кого али просто...
— Звал, — мотнул высунутой из-за занавески головою Фимка, — вот эдак-то.
Парнишка потянул шею с печи и надсадно взвыл через стиснутые зубы:
— Кир-р-рь-рь-ка-а...
Бабушка перекрестилась, помянула Господа, поднялась и, гладя внука по голове, сказала:
— Поди-ко всё Лёнька дурака валяет?
— Не-а, — уверил её Фимка. — Я Лёньку в тальниках тогда видел... Я чуть в омут со страху не скатился.
— Ну ладно, ладно те... Спи-тко вот лучше. Не то мать с поля воротится, нахлопает по заднушке-то...
Задернувши занавеску, вернулась старая на место, но прясть не поспешила.
А за окошком вечер сгустился, и казалось, весь дневной свет собрался капельками на тёмном небе.
— Чой-то матери твоей долго нетути, — сказала старая. — Видно, в поле сговорились остаться... Нет. Люди здря болтать не станут. Ишь ведь как... Не каждому тот голос слышать... Ой, давно его не было...
Фимка не то жевать, дышать бросил. Затих на печи, что скворушка...
Только рот разинутым оставил...
— В мою молодость всякое говорили об том голосе. Одно, что Савватей-барин сваво работника кличет, другое — наоборот: работник тот об себе людям знак подаёт: вот, мол, я. Сыщите-ка меня, кто смел да умён, а я вам за смелость вашу открою великую тайну. А ещё сказывали... Ну так я тебе всё порядком расскажу, покуда мать дожидаемся...
Встренулись они, Савватей-то с Кирьяном, ещё, знамо, до того, как Савватею ж барином сделаться. Он, Савватей, вишь, смолоду больно страдал о богатом житье. Прямо помогнуть бы царю со своего места слезть, да самому сесть. Ему и во сне хоромы да колокольные звоны виделись. Только боязнь каторги и держала его постромки. Взял тогда Савватей и подался в нашу тайгу золото искать. Одному-то по здешней тайге блукать — скоро озвереешь. Так он улестил посулами парнишонку с чужого двора; долго ли недоростышу, вашему брату, голову задурить? Сколь тогда Кирьяну тому было? Небольшенький. Может, чуток тебя поболе.
Уманил Савватей Кирьяна с родного двора тайком, не спросясь отца-матери. В тайге-то он его и окрестил Кирькою.
Кирька да Кирька.
Звонче по тайге кличется.
Эвон куда убредали в своё время золотишники-то! Увёл и Савватей Кирьяна к чёрту на кулички, а сам возьми да и захворай в лесу. Свалила Савватея с ног таёжная немочь. Всё! Падает, глаза закатывает... Кирьян переполошился: куда ему кинуться? А Савватея не бросает, думает к реке выволочь — не так страшно у реки-то. А тут попадись в тайге яма.
Должно быть, земля в этом месте заболела тожить да и провалилась аршин этак на десять, а и того глубже.
Доволок Кирьян Савватея до самой ямы и все... Хоть рядом ложись да помирай. Нисколько силы у Кирьяна не осталось. А гляди, уж и ночь в затылок дышит. Пора бы им и костерок устраивать.
Набрал Кирьян хворосту, наладил костёр... Воды опять нету! Покуда засветло, надо бы воду найти. А далеко от больного отойти боится.
Покрутился парнишка да и думает: «Дай-ка погляжу в ямине. Может, где дождичек скопился? А то родничок найду...».
Верёвка у них с собою крепкая была, длинная...
Вот Кирьян одним концом ту верёвку за сосну захлестнул, на втором ведро в яму опустил и сам туда же...