Самый сумрачный сезон Сэмюэля С: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я высказался, изложил факты самым непредвзятым образом что ни на есть, и, по мне, так все это было да быльем поросло, на вещи надо смотреть шире. Если хочешь, я встречу тебя на вокзале Гранд-Сентрал в субботу в семь, и можно будет зайти «К Джо» на спагетти с тефтелями — причем одним.

Dear Sylvia (1955)

Перевод: Александр Гузман

Дорогой Хьюго

Hадеюсь, когда ты получишь это письмо, тебе будет так же гнусно, как мне, когда я прочитала твое. Ты такой умный-разумный, да? А кругом одни идиоты? Нашел бы хоть что-нибудь новое, чем похваляться, мне уже осточертело слушать, как по успеваемости ты был в первой половине группы все годы учебы в колледже. Там-то, наверное, ты и научился колотить женщин и тут же задавать стрекача, когда появляется кто-нибудь твоей весовой категории. И что это за чушь насчет того, будто моя мама набросилась на тебя с холодным оружием. Ты ее с самого начала не переваривал. Но она моя мама и имеет полное право навещать нас, когда захочет, и высказывать то, что думает, о наших портьерах.

И нечего похваляться своими подвигами, я слышала совершенно другую историю. Когда мои братья с отцом вошли, чтобы, как ты говоришь, застать тебя врасплох, то, по их словам, ты пытался спрятаться под кроватью, и это уже после того, как Джо поскользнулся и сломал бедро. Намазать пол вазелином — поступок не труса, но стратега? Не смеши меня. Храбрец хренов. Нет чтобы сносить удары, как подобает мужчине, не пускаясь на грязные хитрости. Чего-то в таком духе я от тебя и ожидала. А как ты преувеличиваешь — это убиться можно. Отцовские грабли всю дорогу оставались в кузове, и можешь не беспокоиться, он прекрасно справился бы с тобой без всяких грабель. И еще одна поправочка — это ты швырнул красную вазу, потому что дворник как раз выносил мусор и слышал твой вопль: «И вазу сестричкину тоже забирай, прямо по кумполу!» Так что хорошенько подумай, прежде чем вчинять иск о покушении на членовредительство.

Ты даже не догадываешься, как это здорово — получить от тебя самое непредвзятое изложение фактов что ни на есть и что на вещи, мол, надо смотреть шире. У тебя-то, видать, между глазами фута два уложится, при случае напомни, надо смерить.

И никто не обзывал твоих родителей невежественными иммигрантами, просто я сказала, что они иммигранты и толком еще не освоились, что совершенно естественно, с учетом того, из какой отсталой страны они приехали, а это, конечно, не их вина. Но как это в твоем духе — радоваться, что всего одно поколение здесь, и если так, что-то я не вижу, чтобы ты особо рвался на пароход обратно. Может, в этом и есть цель твоей жизни — вернуться туда с дипломом по химии и устроить им ликбез. Я смотрю, тебя все еще осеняют идеи насчет обустройства квартиры, так я напомню, что это твое хваленое изобретение, твой фен чуть не убил меня током, когда я пыталась высушить волосы, хотя, может, именно этого ты и добивался. Аадно, все мы знаем, какой ты распрогений, особенно как ловко управляешься с мытьем посуды.

А это вообще здорово — как твои родители горбатились до кровавых мозолей, чтобы ты мог стать тем, кто ты сейчас. Ничего, если я им медаль пошлю? Валяешь дурака со своими вонючими взрывчиками за восемьдесят долларов в неделю — да отец с братьями получают столько же, продав несколько своих свиней. А ты оскорбился, что тебе предложили работу задавать им корм, тебе же просто хотели дать передышку и чтобы я не убивалась на этом конвейере. Могу, кстати, еще добавить, что это была бы самая выгодная работа в твоей жизни.

Честное слово, ты меня утомил. И заруби себе на носу, если хочешь, чтобы я вернулась. Ни цента больше этому рыжебородому психу, который борется с твоим произношением. Поглядеть только, как он заходит с этим идиотским магнитофоном и декламирует свои заумные стишки да еще нос задирает выше крыши. Тоже мне, нашел дурачков. Это у него ты набрался всяких несусветных идей, а со своим новым акцентом разве что по морде схлопочешь, а может, и в тюрьму загремишь на пару-тройку деньков. И то и другое могло бы, кстати, пойти тебе на пользу. И нечего мне тут домострой разводить, всю работу по хозяйству делим пополам, это мое последнее слово.

Вот, я тоже высказалась и тоже готова начать с чистого листа. Но если мы и встретимся в воскресенье на Гранд-Сентрале, то ни к какому Джо не пойдем, тефтелями со спагетти ты не отделаешься, придумай чего получше. Иначе я тут же уеду обратно — причем одна.

Dear Hugo (1955)

Перевод: Александр Гузман

Так я купил медвежонка

Я вошел в дверь с бумажкой в один фунт. Много раз сложенной и сжатой в цепком кулаке. Решил, что ведь ребенком ты бываешь раз и больше никогда уже. Как правило. Я оглядел все эти красные прыгучие штуковины, кубики, домики и глянцевитые куклы. И я сказал, а медвежонки есть у вас. Которых можно мыть.

Она с улыбкой двинулась и говорит, есть у меня как раз такой, из губки. Я объяснил, дескать, ребенку вынь да положь уютную зверюшку, чтоб с ней обняться. И я хочу такую вещь, чтоб надолго, ведь мы живем на барже, и разгуляться там ребенку негде.

Держа пушистую вещицу на ладони, я стиснул ее пальцами и говорю, сколько с меня. Гинея. Стало быть, фунт и еще шиллинг. Я так вздохнул, как будто напоследок перед смертью. По временам мне кажется, что фунтов на мою долю хватает, даже стопочкой сложены в столе: выдвинуть и любоваться. Но фунт — это фунт, даже и в стопочке. Хотя опять-таки, посмотришь ночью на это сонное сопящее личико, и вот слеза, в глазах все зыбится, а попросить игрушку, так ли это много. Причем не тот я человек, чтоб тратиться на фасонистые финтифлюшки. А этот медвежонок — он из губки, его можно мыть, и он будет служить годами. Что ж, мадам, получите с меня этот фунт.

С медведем, угнездившимся на сгибе локтя, я влез в автобус по имени двадцать второй. Сидел на верхнем этаже спереди, глядя вниз на залитые солнцем толпы. Лица у всех довольные. Чепчики и кудряшки так и мельтешат, снуют под ногами. А этот мишка — он даже прыгать может, и вообще он вечный. Сквозь скверик с фонтанчиком, накрапывающим посредине, и мимо места, где у них пара большущих пушек, которые так и кажется — вдруг как бабахнут. Дома подсвечены, чтоб подороже сдать, и кафетерии с налетом роскоши. Там болтовня, сигарный дым и хохот. Я всех люблю.

И вот приехал, этот уголочек у реки — мой дом, тут я соскакиваю и пробираюсь между грузовиками к своему судну, подрагивающему на волне. Мой гордый флаг реет на корме. Снизу слышится гулюканье матери над ребенком. Бывает, мне приходит в голову, что для отца я молод слишком, но уж назад не повернешь. Может быть, нынче к обеду отбивная, да с чесночком, а позже можно опять будет выйти и смотреть на реку, как мост вспыхивает огоньками — пузырьки света скачут по стали. Столько удовольствий еще ждут меня впереди.

По трапу вниз, кричу привет, я дома, ты погляди, что я принес, что будем делать, может быть, сразу ей дадим. Или отложим как сюрприз на утро. Он сколько стоит. Не скажу. Сколько. Гинею. О нет. О да. О господи. Он моется. Он что, из золота. Из губки.

В пенной лохани мы ее крутили и так и сяк, а после купанья уложили в кружевную колыбельку сказать спокойной ночи, мохнатый мишка. Она его и обнимала, и улыбалась, и целовала, и ножкой дергала. Я спел песенку про луну и говорю спите-спите, девочка и мишка. Пчелки жужжат, волки воют. А медвежонки денег стоят.

Как всегда в такие ночи, сонный и усталый, я лежал на спине, прислушиваясь к незнакомой мелодии, которую играли за рекою в парке, где сделан из воска домик и рвутся вверх фонтаны. Мимо проплывали баржи, буксиры гукали гудками, и по реке пробегали всплески. Потом опять-таки: когда подарку рады, затрат жалеть не надо.

В ту ночь я спал как убитый. А утром кровавое красное солнце. Я встал, метнул кофейник на плиту. Достал из нового холодильного кувшинчика масло, намазал им хлеб и все это накрыл кусочками салями. Потом вылез наверх понаблюдать, как ветер разносит облака из дымных жерл по всему небу. Часы напротив показывают восемь. Может, когда-нибудь и у меня будет свой садик и место, где вздохнуть.

Вскрики и всхлипы, тихие, едва слышны. Я не могу понять, за что хвататься, куда бежать. Услышал: бултыхнулось что-то, и вбежал в каюту. Девчушка у окна. Нигде никакого медвежонка. Скорее реквием. Нет, это не со мной, не может быть. Два уха меховых и два стеклянных глаза. Там, на вспухающей приливной глади. Стою, смотрю. Река мчит к морю. Один фунт, один шиллинг.

When I Bought a Bear (1955)

Перевод: Владимир Бошняк

Франц Ф

Он жил на Элдерберри-стрит, на западной окраине Бостона, на первом этаже, где была прежде лавка. Витрина, проходная комната, клетушка позади, вода только холодная. В подвале кто-то непрерывно гнал вино, и специфические ароматы проникали между досок пола. В маленькой темной кухоньке царило запустение, а когда Франц включал свет, полчища тараканов суетливо разбегались из раковины и исчезали в стене.

В комнате — той, что побольше, — имелась встроенная кушетка. На ней Франц спал. По стенам несколько полок с книгами, а в дальней комнатке — еще одна кровать. От взглядов с улицы жилище отделяли бамбуковые шторы. На полу широкий шерстяной ковер. Форпост одиночества. Если бы не шумные скандалы в остальных квартирах дома, а иногда на улице — по обе стороны.

Когда сна не было, Франц в шесть утра становился в дверях в тени проема послушать, как там и сям срываются будильники, печально испуская звон в распахнутые окна. Потом под душ, и в восемь пятьдесят — по будням ежедневно, — заправив портфель бумагами, себя овсянкой, он отбывал.