Либеральный фашизм: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Тем не менее Рузвельт зарекомендовал себя как прогрессивный сенатор штата и в 1912 году сравнительно легко переизбрала на второй срок благодаря дружбе с Луисом Хау, блестящим политическим советником, который показал ему, как расположить к себе представителей враждебно настроенных избирательных округов. Но он так и не доработал до окончания второго срока, так как был назначен Вудро Вильсоном на пост помощника министра военно-морских сил (ВМС). Франклин был в восторге от получения той же должности, с которой «дядя Тедди» (после брака с Элеонорой Теодор стал его дядей) начал стремительное восхождение на политический Олимп 15 годами ранее.

Франклин Рузвельт был приведен к присяге 17 марта 1913 года, в канун восьмой годовщины его свадьбы, в возрасте 31 года. И он немедленно стал следовать примеру Тедди. Его непосредственным начальником, покровителем и наставником был знаменитый прогрессивный журналист Джозефус Дэниэлс. И как министр военно-морских сил США, и как журналист Дэниэлс являл собой воплощение всех причудливых (с сегодняшней точки зрения) противоречий прогрессивного движения. Он был радикальным расистом, а принадлежавшие ему газеты в Северной Каролине регулярно публиковали страшно оскорбительные карикатуры и редакционные статьи о чернокожих. Но он также был преданным сторонником прогрессивных реформ — от государственного образования и здравоохранения до избирательного права для женщин. Давний политический союзник Уильяма Дженнингса Брайана Дэниэлс иногда высказывался за мир, а в некоторых случаях выступал в поддержку военных действий, хотя, обосновавшись в администрации Вильсона, он стал сознательным приверженцем «готовности», расширения флота и в конечном счете войны.

Тем не менее Дэниэлс был менее воинственным, чем его молодой помощник. Франклин Делано Рузвельт оказался очень способным и удивительно политически грамотным помощником министра. «Я всюду сую свой нос, — любил он говорить, — и против этого нет никакого закона»[221]. Особое удовольствие испытывал Рузвельт, когда в отсутствие начальника становился временным исполняющим обязанности министра. Он любил пышные военные церемонии и переполнялся гордостью во время салюта из 17 орудий в свою честь, а также проявлял необычайный интерес к разработке дизайна военного флага для своего министерства. Франклин Делано Рузвельт сразу же почувствовал себя одним из «больших флотских начальников» и постоянно огорчался из-за медлительности своего начальника в вопросах перевооружения.

С первых дней в должности помощника министра ВМС Рузвельт создал влиятельный союз с избирательными округами, всемерно привлекая их к реализации концепции мощного военного флота. Особое значение он придавал Военно-морской лиге, которую многие считали рупором производителей стали и финансовых кругов. Всего через месяц после своего назначения Франклин Делано Рузвельт на ежегодном съезде Лиги произнес речь в поддержку создания мощного военно-морского флота. Он даже выделил свой кабинет для проведения совещания по планированию деятельности Лиги. За то время, когда Соединенные Штаты сохраняли официальный нейтралитет, Франклин Рузвельт наладил связь с Тедди Рузвельтом, Генри Кэботом Лоджем и другими республиканскими «ястребами», критически настроенными по отношению к правительству Вильсона. Он даже допустил утечку секретных данных военно-морской разведки к республиканцам, с тем чтобы они могли обвинить правительство и Дэниэлса, в частности, в «неготовности»[222]. Сегодня такой шаг можно было бы назвать частью неоконсервативного заговора в правительстве Вильсона.

Рузвельт был свидетелем, сторонником и иногда участником всех злоупотреблений правительства в период Первой мировой войны. Нет никаких свидетельств того, что он с неодобрением относился к Министерству пропаганды Джорджа Крила или что у него были какие-либо значительные опасения относительно возможной войны за пределами государства или на родине. Он наблюдал за тем, как приспешники Крила активно способствовали формированию «культа Вильсона». Он одобрял притеснение диссидентов и искренне приветствовал законы о подстрекательстве и шпионаже. Он послал поздравительное письмо окружному прокурору, который успешно выиграл дело против четырех социалистов, распространявших антивоенные публикации. В своих речах он яростно выступал против бездельников, которые отказывались покупать облигации «Займа свободы» или в полной мере поддерживать войну[223].

После Первой мировой войны к стране медленно возвращалось здравомыслие. Но многие либералы оставались очарованными военным социализмом, полагая, что милитаризация общества в мирное время все еще необходима. Дэниэлс частично из желания напугать страну и склонить ее тем самым к ратификации Версальского мирного договора предупредил, что Америке, возможно, придется «стать супер-Пруссией». Правительство (с Дэниэлсом и Рузвельтом в первых рядах) настойчиво, но неудачно пыталось провести закон о призыве в армию в мирное время. Ему также не удалось добиться принятия нового закона о подстрекательстве в мирное время, подобного аналогичному закону, навязанному стране во время войны (с 1919 по 1920 год Конгресс рассмотрел приблизительно 70 таких законопроектов). И сразу после того как Вудро Вильсон покинул президентский пост, правительство освободило своих политических заключенных, включая Юджина В. Дебеа, который был помилован президентом-республиканцем Уорреном Хардингом. Однако же нация вышла из «войны, призванной сделать мир безопасным для демократии», менее свободной в своей стране и менее безопасной в мире.

В 1920 году покровители Франклина Делано Рузвельта попытались обеспечить на выборах президента победу Демократической партии, список которой возглавлял уважаемый прогрессивист Герберт Гувер, а Рузвельт стал кандидатом на пост вице-президента. Гувер принял эту идею, но план развалился, когда он решил объединиться с республиканцами. Несмотря на это, Рузвельт все-таки оказался в списке кандидатов от Демократической партии как партнер Джеймса М. Кокса из Огайо. Франклин Делано Рузвельт участвовал в выборах как верный соратник Вильсона, хотя сам Вильсон, физически и психологически подавленный и разбитый, довольно прохладно отнесся к его поддержке.

Однако другие сторонники Вильсона были в восторге. Вернувшийся в New Republic Уолтер Липпман, который работал с Рузвельтом в Комитете по заработной плате в 1917 году, послал ему поздравление, где назвал его выдвижение «лучшей новостью за целую вечность». Но данная кампания была обречена с самого начала из-за глубокой неприязни многих американцев к администрации Вильсона и прогрессивистам в целом.

После сокрушительного поражения на выборах Рузвельт занялся бизнесом. Затем, в 1921 году, он заболел полиомиелитом. Большую часть следующего десятилетия он пытался преодолеть инвалидность и занимался подготовкой своего возвращения в политику.

Рузвельт столкнулся с двумя экзистенциальными кризисами, которые на самом деле сводились к одному: как побороть болезнь и остаться политически жизнеспособным. Он мужественно переносил тяготы своего положения, пребывая преимущественно в своей резиденции в Уорм-Спрингс, которую купил из-за целебных источников в этом месте. Поэтому большую часть времени он не был на виду. Тем не менее он приехал на злополучный национальный съезд Демократической партии 1924 года и с трудом прошел на костылях к трибуне, чтобы выдвинуть Эла Смита в качестве кандидата на пост президента. После этого он не появлялся на публике до 1928 года, когда на следующем партийном съезде снова выступил с речью в поддержку Смита. Как это ни кощунственно звучит, но Рузвельту повезло. Находясь вдали от общественной жизни, он занимался разработкой политических планов в ожидании своего часа. Это помогло ему остаться незапятнанным в то время, когда влияние Прогрессивной партии резко уменьшилось.

Не будучи интеллектуалом, Рузвельт, тем не менее, обладал особым политическим чутьем. Он тонко чувствовал настроение людей и с легкостью добывал необходимую информацию в ходе обстоятельных бесед с представителями интеллигенции, активистами общественных движений, политиками и т. д. По свидетельствам биографов, он, как «губка, впитывал дух времени и почти никогда не затруднял себя глобальными философскими умозаключениями». Историк Ричард Хофстедтер утверждает, что «в большинстве случаев он предпочитал следовать общественному мнению». Во многих отношениях Рузвельт считал себя популяризатором интеллектуальных течений. Он говорил общими фразами, которые на первый взгляд казались приемлемыми, но при глубоком размышлении обессмысливались. Он мог быть (или по крайней мере казаться) приверженцем Джефферсона и Гамильтона, интернационалистом и изоляционистом, тем и другим и чем угодно. Герберт Гувер ворчал, что он был похож на «хамелеона на ткани в клетку»[224].

Такая приспособляемость Рузвельта обусловливалась не только его стремлением угодить людям. Большую часть президентского срока он прежде всего пытался найти компромисс, «средний путь». «Я думаю, ты согласишься, — писал он другу об одном из выступлений, — что эта речь достаточно смещена в направлении левого крыла, чтобы исключить предположения о том, что я уклоняюсь вправо»[225]. Однажды, когда ему дали два совершенно противоположных политических предложения, он просто приказал своим помощникам и министру почт Джеймсу Фарли привести их к общему знаменателю. Его любимый способ управления заключался в том, чтобы поручить решение одной и той же задачи двум разным людям или ведомствам.

При таком подходе обычно возникает следующая проблема: в конечном счете приходится искать точку между двумя постоянно смещающимися и неоднозначными горизонтами. Хуже то, что Рузвельт фактически превратил этот подход в концепцию управления в духе «третьего пути». По сути, это означало отсутствие определенности. Ни один вопрос о роли правительства или его полномочиях не был решен однозначно. И именно по этой причине как у консерваторов, так и у радикалов Франклин Делано Рузвельт вызывал целую гамму чувств: от разочарования до презрения. Для радикалов Рузвельт не был достаточно принципиален, чтобы предпринимать серьезные изменения, тогда как консерваторы считали его недостаточно принципиальным, чтобы отстаивать свою точку зрения. Он водрузил свой флаг на вершине морского буя, влекомого всеми течениями. К сожалению, эти течения несли его только в одном направлении: к этатизму, который был ведущей тенденцией того времени.

В настоящее время многие либералы с готовностью верят в миф, согласно которому «Новый курс» был последовательной, просвещенной, единой концепцией, которая обозначается бессмысленным словосочетанием «наследие Рузвельта». Это ерунда. «Рассматривать эти программы как результат некого единого плана, — пишет Раймонд Моули, правая рука Рузвельта в течение большей части «Нового курса», — тождественно предположению о том, что раскиданные в беспорядке чучела змей, спортивные фотографии, школьные флаги, старые кроссовки, плотничный инструмент, книги по геометрии и наборы химических реактивов в спальне мальчика могли появиться там по желанию дизайнера». Когда Элвина Хансена, влиятельного экономического советника президента, спросили (в 1940 году!), считает ли он основной принцип «Нового курса» «экономически оправданным», он ответил: «Я на самом деле не знаю, в чем состоит основной принцип “Нового курса”»[226].

Здесь мы видим первую из многочисленных черт сходства между либерализмом «Нового курса», итальянским фашизмом и немецким национал-социализмом, которые объединяет целый ряд общих исторических процессов и философских течений прошлого. Фашистские и нацистские ученые постоянно расхваливали «средний» или «третий путь» между капитализмом и социализмом. Программа Муссолини отличалась непоследовательностью. В ней наряду с положениями о свободной торговле и низких налогах продвигалась идея создания тоталитарного государственного аппарата. Еще до прихода к власти на вопрос об основных моментах его программы он всегда отвечал, что программы у него нет. «Наша программа состоит в том, чтобы управлять», — любили говорить фашисты.

Гитлер проявлял еще меньший интерес к политической или экономической теории, фашистской или какой бы то ни было. Он никогда не читал работу Альфреда Розенберга «Миф XX века» (Myth of the Twentieth Century), как и многие другие «классические» фашистские произведения. Легендарной стала и неспособность многих нацистов и фашистов пробраться сквозь хитросплетения нацистской библии Mein Kampf.

«Средний путь» выглядит как умеренный и нерадикальный. Он привлекателен тем, что связывается с идеологической непредвзятостью и свободомыслием. Однако с философской точки зрения «третий путь» — это не просто стремление к объединению противоположностей; он утопичен и авторитарен. Его утопический аспект проявляется в отрицании утверждения о том, что политика сводится к поиску компромиссов. Сторонники «третьего пути» заявляют, что выбор не может быть неверным. Типичный представитель этого направления обычно выражал свою позицию словами: «Я не согласен с тем, что получение X предполагает утрату Y». В соответствии с концепцией «третьего пути» мы можем жить одновременно при капитализме и при социализме и наслаждаться личной свободой и абсолютным единством. Фашистские движения утопичны по своей сути, потому что они, подобно коммунистическому и еретическому христианскому движениям, провозглашают, что правильная политика дает возможность устранить все противоречия. Это политическая песня сирены; жизнь невозможно сделать совершенной в силу несовершенства человека. Именно поэтому «третий путь» также является авторитарным. Он основывается на убеждении, согласно которому правильный человек (или, как считали последователи Ленина, правильная партия) может разрешить все эти противоречия простым усилием воли. Популистский демагог берет на себя роль родителя, который заявляет подобным детям массам, что он может сделать их жизнь «гораздо лучше», если они просто доверятся ему.

«Средний путь» Франклина Рузвельта вызвал совершенно особый резонанс, который, по-видимому, противоречил основам его философии. Многие коммунисты отмечали, что эта концепция берет начало в стремлении Бисмарка предупредить нарастание радикализма. Представители элиты, в том числе бизнесмены, по большей части были готовы мириться с тем, что некоторой разновидности «социализма» предстояло стать постоянной составляющей политической экономии. Политика «среднего пути» была тщательно спланированным ответом на вполне оправданный страх среднего класса перед «красной угрозой». Гитлер и Муссолини использовали этот страх при любой возможности; вероятно, они добились успеха именно благодаря ему. Подобно стопроцентному американизму, который выступал в качестве альтернативы большевизму в прогрессивистской Америке, фашисты предлагали доморощенный социализм, упорядоченный социализм, социализм с немецким или итальянским лицом вместо отталкивающего «иностранного» социализма.

Разработчики «Нового курса» Франклина Делано Рузвельта не прекращали повторять одну и ту же угрозу: если «Новый курс» не принесет успеха, то, что последует за ним, будет гораздо более радикальным. Как мы увидим, очень многие противники Рузвельта из числа «старых правых» на самом деле были бывшими прогрессивистами, убежденными, что «Новый курс» движется в сторону неправильного социализма. Тот факт, что «третий путь» был обращен одновременно к утопистам и антиутопистам, может показаться абсурдным, но не надо забывать, что главное требование к политическим программам заключается не в логической последовательности, а в их привлекательности для широких масс. Привлекательность всегда была отличительной чертой «третьего пути».

Немецкий и американский «Новые курсы», возможно, сводились к любым мерам, которые, по мнению Гитлера и Рузвельта, могли сойти им с рук. Но в этом и заключается общий принцип: государству должно быть позволено делать все, что угодно, пока для этого есть «веские причины». Это общий принцип фашизма, нацизма, прогрессивизма и либерализма в его современном понимании. Он представляет собой торжество прагматизма в политике, так как не признает никаких догматических ограничений власти правительства. На лидера и его ставленников не распространяются политические или демократические императивы. Они со священным трепетом обращаются к «науке» и к законам экономики подобно тому, как в давние времена служители храмов делали предсказания по внутренностям коз, но в силу неспособности адекватно оценить собственные «рывки в неведомое», они не понимают, что мораль и ценности вовсе не производные науки. Нравственные нормы и ценности создаются священниками, которые могут быть облачены как в черные одеяния, так и в белые лабораторные халаты.

Со времен президентства Франклина Рузвельта, когда слово «либерализм» заменило слово «прогрессивизм» в качестве предпочтительного наименования для левоцентристских политических идей и деятельности, перед либералами стоит проблема поиска определения либерализма, выходящего за рамки убеждения, согласно которому федеральное правительство должно использовать свою власть только во благо. Герберт Кроули удачно выразил эту мысль, когда защищал New Republic от нападок критиков, которые заявляли, что ограниченная поддержка Муссолини со стороны редакции нарушает либеральные принципы журнала: «Если есть какие-то абстрактные либеральные принципы, мы не знаем, как их сформулировать. Мы также не признаем их достоверности, если они сформулированы другими. Либерализм в нашем понимании — это деятельность»[227]. Другими словами, либерализм — это все то, что делают или считают нужным делать либералы. И точка. Вера без дел мертва согласно Библии. Прагматичные либералы усвоили этот принцип, хотя утверждают, что ни во что не верят. Вот, в сущности, то, что немецкий историк Питер Вогт назвал свойственным прогрессивистам «избирательным сродством» с фашизмом. Или, как говорит Джон Патрик Диггинс: «Фашизм прежде всего обращался к прагматичному духу экспериментирования»[228].

Будучи президентом, Рузвельт хвастался, что не разделяет предвзятых мнений. Он измерял ценность идеи по достигнутым результатам. «Возьмите какой-нибудь метод и попробуйте его, — заявил он в своей знаменитой речи в Университете Оглторпа в мае 1932 года. — Если ничего не выйдет, честно признайте это и попробуйте другой метод. Но в любом случае пробуйте хоть что-нибудь». Единственной последовательной политикой, которой придерживался Рузвельт, являлось «смелое, настойчивое экспериментирование». Рузвельт и его союзники считали консерваторов противниками любых изменений, эгоистичными рабами существующего положения вещей. Но застой вовсе не консервативная позиция. Консерваторы считают, что изменения ради изменений тождественны глупости. Какие изменения? Какой ценой? Либералы и прогрессивисты были готовы пожертвовать чем угодно, включая традиции, индивидуализм и даже «устаревшие» понятия свободы. Все эти отжившие свое догмы подлежали сожжению на алтаре новой эпохи.

Когда Франклин Делано Рузвельт был избран президентом, достойными восхищения экспериментами считались следующие три события: большевистская революция, фашистский переворот в Италии и американский «эксперимент» в области военного социализма под руководством Вильсона. К 1932 году восхищение русским «социальным экспериментом» стало непременным атрибутом американского либерализма. За два десятилетия до этого точно так же воспевался прусский социализм по типу «сверху вниз». Попросту говоря, за Советским Союзом было будущее, и «эта система действительно работала».

К восхвалениям «русско-итальянского метода», который так назвал Линкольн Стеффене, имея в виду, что большевизм и фашизм не противоположные друг другу, а родственные движения, примешивалась ощутимая ностальгия по непродолжительному американскому «эксперименту» с военным социализмом под руководством Вудро Вильсона. «Мы запланировали войну!» — заявляли прогрессивисты, горевшие желанием воссоздать ту разновидность экономического и социального контроля, которая была у них при Вильсоне. Итальянцы и русские превзошли достижения Америки, продолжив свои «эксперименты» в области военного социализма, в то время как Америка отказалась от своего проекта, отдав предпочтение эгоистичной невоздержанности «бурных двадцатых». В 1927 году Стюарт Чейз сказал, что понадобится пять лет, чтобы понять, «суждено ли смелому и беспрецедентному эксперименту в Советском Союзе стать ориентиром экономического развития» для всего мира. Пять лет спустя он пришел к выводу, что доказательства налицо: Россия стала новым «золотым стандартом» в экономической и социальной политике. «Так почему, — вопрошал он в своей вышедшей в 1932 году книге под названием «Новый курс» (A New Deal), — все самое интересное в области преобразования мира должно достаться русским?»[229]

Комментарий Чейза свидетельствует об одном важном аспекте прогрессивного мышления. Каждый, кто когда-либо встречал студента-активиста, специализирующегося на разоблачениях журналиста или политика-реформиста, наверняка отмечал, какую важную роль скука и нетерпение играют в стремлении «переделать мир». Легко убедиться, что скука — полнейшая, невыносимая усталость от сложившегося положения вещей — послужила маслом, подлитым в огонь прогрессивизма, потому Что от скуки часто совершаются самые безрассудные затеи[230]. Подобно тому как нацисты черпали из романтизма большинство своих основополагающих идей, представители Прогрессивной партии в 1920-е годы, охваченные нетерпением и недовольством, стали воспринимать мир как глину, приобретающую форму под воздействием человеческой воли. Устав от духовного застоя эпохи, авангардисты убедили себя в том, что существующее положение вещей можно с легкостью сорвать, как износившийся занавес, и так же легко заменить его новым ярким гобеленом. В соответствии с этой логикой данное убеждение часто перерастало в анархизм и радикализм, родственные мировоззрения, согласно которым что угодно лучше того, что есть сейчас (примером может служить теория Ленина о том, что «чем хуже, тем лучше»).

Сильнейший страх перед застоем среди интеллигенции трансформировался в ставшую нормой жизни борьбу с предрассудками, в радикальное презрение к демократии, традиционной морали, массам и буржуазии и в поклонение перед «действием, действием, действием!», которому левые политические силы привержены по сей день. (В какой степени практикуемый современными левыми радикализм обусловливается детскими шалостями, которые сами они называют подрывной деятельностью?) Многие из острот Джорджа Бернарда Шоу кажутся стрельбой вслепую по чудовищу скуки, одолеть которое по силам только ницшеанскому сверхчеловеку. В разное время Шоу боготворил Сталина, Гитлера и Муссолини как величайших в мире «прогрессивных» лидеров, потому что они «совершали поступки» в отличие от руководителей этих «разлагающихся трупов», называемых государствами с парламентской демократией. Аналогичным образом Гертруда Стайн хвалила Хьюи Лонга за то, что он «не скучный»[231].

Или взять, например, Герберта Уэллса. В большей степени, чем у кого-либо другого, его литературный эскапизм и вера в науку как средство спасения человечества рассматривались как исключительное противоядие от охватившей Запад болезни. Летом 1932 года Уэллс выступил в Оксфордском университете с важной речью, обращенной к членам Национальной лиги молодых либералов, в которой он призвал к «возрождению либерализма из пепла подобно птице Феникс» под знаменем «либерального фашизма»[232]. Согласно его объяснениям фабианский социализм потерпел поражение потому, что не осознал необходимости поистине «революционных» усилий, направленных на полное преобразование общества. Его соратники социалисты понимали необходимость социализма, но в их понимании он оказывался излишне правильным. Их программа поэтапной «национализации газа, воды и школьных комитетов» была слишком скучной. Между тем традиционные демократические правительства были упадочными, слабыми и обыденными. Если либералы в 1930-е годы желали преуспеть там, где потерпели неудачу фабианцы (отмена частной собственности, полный переход к плановой экономике, сокрушение реакционных сил), им следовало усвоить этот урок.

Уэллс признался, что он провел около 30 лет — с самого начала «Прогрессивной эры», — перерабатывая идею либерального фашизма. «Мне никогда не удавалось полностью освободиться из плена его беспощадной логики», — объяснял он. — Мы видели фашистов в Италии и некоторое количество неуклюжих имитаций в других странах, а также мы были свидетелями появления на свет Коммунистической партии России, которая укрепила эту идею». Затем он перешел к сути. «Я хочу видеть либеральных фашистов, просвещенных нацистов».

«И я хочу, чтобы у вас не осталось ни малейших сомнений в отношении масштабности и сложности цели, которую я ставлю перед вами, — продолжал он, —

Восхваление фашизма в фантастике Уэллса завуалировано настолько слабо, что внимательный читатель наверняка будет смущенн. В «Войне в воздухе» (The War in the Air) немецкие дирижабли ликвидируют в Нью-Йорке «черное и зловещее многоязыкое население». В «Облике грядущего» (The Shape of Things to Come) ветераны великой мировой войны — в основном летчики и техники — в черных рубашках и военной форме борются за то, чтобы навязать обессиленным и недисциплинированным массам единое мировое правительство. В описанном Уэллсом отдаленном будущем историк смотрит в XX век и понимает, что новая, просвещенная «воздушная диктатура» берет свое начало в фашизме Муссолини («плохой хорошей вещи», как его называет историк), а также в нацизме и в советском коммунизме. В 1927 году Уэллс не смог удержаться от замечания: «В этих фашистах есть хорошее. Есть в них что-то смелое и благонамеренное». К 1941 году такой выдающийся человек, как Джордж Оруэлл, сделал следующий вывод: «Многое из того, что придумал и описал Уэллс, нашло реальное воплощение в нацистской Германии»[234].

[221] Bums MacGregor J. Roosevelt: The Lion and the Fox, 1882-1940. N. Y: Harcourt, Brace, 1984. P. 50.

[222] Там же. Pp. 52, 61.

[223] Однако это отношение не распространялось на его собственные интересы. Он сказал своей матери, что ей не следует слишком увлекаться призывами правительства и не стоит покупать облигации «Свободы», «пока не припечет». Человек, который позже стал осуждать «экономических роялистов», сказал женщине, которая контролировала его финансовые ресурсы, не продавать более ценных активов семьи, для того чтобы купить более патриотичные, но менее прибыльные ценные бумаги (Davis. FDR. Pp. 512-513).

[224] Hofstadter R. The American Political Tradition and the Men Who Made It. N. Y.: Vintage, 1989. P. 412; Leuchtenburg. FDR Years. P. 2.

[225] Burns. Roosevelt. P. 144.

[226] Brinkley. Liberalism and Its Discontents. Pp. 18, 37; Hansen A. Toward Full Employment (выступление в Цинциннатском университете 15 марта 1949 года, цит. по: Brinkley. End of Reform. P 5).

[227] Редакционная статья Liberalism vs. Fascism // New Republic. 1927. March. 2. P. 35. В высказываниях Кроули в защиту Муссолини невозможно не обнаружить фашистской одержимости единством и действием. В еще одной редакционной статье он заявил: «Каким бы опасным ни был фашизм, по крайней мере он сменил застой движением, склонность к бездействию — целенаправленным поведением, а всеобщие мелочность и уныние — мечтой о великом будущем» (Brinkley. End of Reform. P. 155; Diggins J. P. Mussolini and Fascism: The View from America. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1972. P. 204).

[228] Diggins J. P. Flirtation with Fascism: American Pragmatic Liberals and Mussolini’s Italy // American Historical Review 71. Jan. 1966. No. 2. P. 495.

[229] Chase S. A New Deal. N. Y: Macmillan, 1932. P. 252.

[230] Маркиз де Сад считал себя великим революционером и философом. Тогда как на самом деле он был изнывающим от скуки извращенцем, который стремился самым тщательным образом обосновать издевательства над людьми ради забавы. Ленину до тошноты наскучило все, кроме постоянной агитации за революцию. Мартин Хайдеггер преподавал целый курс, посвященный скуке, которую он называл «коварным существом, [которое] сохраняет свою чудовищную сущность в нашем [бытии]». Существует предположение о том, что Хайдеггер пополнил ряды нацистов, по крайней мере отчасти ради того, чтобы излечиться от скуки.

[231] Mellow J. Charmed Circle: Gertrude Stein and Company. N. Y: Henry Holt, 2003. P. 416.

[232] «Мы те, кому за шестьдесят, — заметил Синклер Льюис по случаю смерти Уэллса в 1946 году, — мы помним, что он значил для нас... Этот человек в большей степени, чем кто-либо другой в этом веке, заронил в наши молодые души яркую мечту (которая предположительно может оказаться реальностью) о том, что человечество способно по размышлении перестать делать нашу жизнь жалкой и заслуживающей порицания в угоду некоторому учреждению, которое уже на протяжении столетия является живым трупом» (Goldman Е. Rendezvous with Destiny: A History of Modem American Reform. Chicago: Ivan R. Dee, 2001. P. 178). Я не заимствовал название этой книги из речи Уэллса, но обрадовался, обнаружив, что это словосочетание имеет такую богатую интеллектуальную историю (см.: Coupland P. H. G. Wells’s Liberal Fascism // Journal of Contemporary History. Oct. 2000. 35. No. 4. Pp. 541-558.

[234] Wells H. The War in the Air. N. Y.: Penguin Classics, 2005. P. 128. Когда киноверсия вышла на экраны, в партийной газете Британского союза фашистов Action («Действие») появилось письмо, автор которого вопрошал: «Не является ли господин Уэллс тайным фашистом?» Этот корреспондент отметил, что «все сверхлюди носили фашистские черные рубашки и широкие блестящие пояса, форма была одинаковой, а облаченные в нее люди вели себя в характерной для фашистов полувоенной манере» (Coupland. H. G. Wells’s Liberal Fascism. P. 541; Wells H. What Is Fascism — and Why? // New York Times Magazine. 1927. Feb. 6. P. 2; Orwell G. Wells, Hitler, and the World State // Horizon. 1941. Aug. (in Essays: N. Y: Knopf, 2002. P. 371).