Родина моя, Автозавод: читать начало книги онлайн

Один раз вышло так, что мы с ним застряли в лифте, я рано шла на работу, а он отправился на свой промысел. Когда лифт остановился, дядя Паша заметно занервничал, жал на все кнопки, басил что-то диспетчерше: мол, ай, побыстрей, уважаемая, очень тут нехорошо… Я спросила, почему, собственно, нехорошо, а он мне рассказал такую историю:

– Когда в Москву добирался, заночевал в Клину в детском парке. Жарко было, я тама в фонтане ночью помылся как следует, манатки стиранул. Развесил на кусту, а сам залез в кабинку чертова колеса, оно такое ржавое было, старое, я думал, не работает… накидал там муравы, ветошкой прикрыл, заснул. А проснулся я уже наверху, в чем мать родила сижу на самой верхотуре! Колесо-то рабочее оказалось, его запустили, пока я спал, да и остановили как раз со мной в небесах-то. Я лежу ни жив ни мертв и высунуться боюсь – боюсь высоты-то! И крикнуть срамно, я ж голышом, детишек напугаю еще, чудище бородатое и голое, мать чесна! А еще думаю – как там одежда-то, не унес бы кто! Сумку я с собой взял, так там одне валенки и полотенце старое. Ну я полежал-полежал – колесо не движется, а по нужде уже очень приперло, ну я как-то извернулся, полотенцем обмотался и давай кричать, мол, люди, спуститя вниз, пропадаю! Они тама внизу забегали, закричали, милицию… в общем, спустили меня – и напрямки в отделение, еле я упросил барахлишко свое с куста снять. Десять суток дали мне, потом пинком под зад… так что не люблю я вот это вот висение черте как и черте где!

Нас выпустили через полчасика, мы разошлись по своим делам.

Две зимы прожил рядом с нами дядя Паша, а на третью как-то раз ковриков в семь утра не оказалось у дверей – кто-то прирезал его прямо у батареи. Судя по всему, это сделали какие-то залетные бездомные – по всем признакам дядю Пашу обобрали. Участковый сказал, что он не мучился – во сне, видать…

Без дяди Паши стало пусто и страшно. До сих пор я с трудом заставляю себя глядеть в тот лестничный пролет, где много лет назад дремал никому не мешавший и никому не нужный старый дед, который боялся высоты и всех дворняжек называл на вы и «сударыня».

6. Возвращенец

Жил-был в начале 90-х на Автозаводской некто, скажем, Арсюша. Вот взглянете – и понятно, что без уменьшительно-ласкательного суффикса такое существо ну никак именовать невозможно. Вид у него всегда был нежно-брезгливый. Руки пожимать избегал, котов и собак не гладил, в гостях протирал как бы небрежно и автоматически носовым платком рюмку. Говорил, растягивая гласные в конце слов. Должность имел почтенную – педагог-дефектолог, трудился в детском садике для детей с разными сложностями развития. Работу свою не любил, но любил, что его за нее уважают. Его застольные рассказы начинались одинаково: «…А то вот тут мне привели одного (одну) – мама-а-а, думаю, убожество-о-о…» и т. д. Мама у Арсюши имелась энергичная и беспечная, иногда задумчиво говорила что-то вроде: «Женился бы ты, сынулька, а то ведь помру, и кто тогда тебе стирать будет». Арсюша улыбался и думал, что стирать ему будет стиральная машина, романы заводил одноночные, без взаимных претензий и ответственности.

И вот одна такая ночная история от него забеременела и явилась с этим радостным известием не к нему, а к матушке, потому как она была нянечкой с Арсюшиной работы и уже прекрасно от других бледных одиноких педагогинь и физкультурницы знала про его повадки. Матушка поохала, согрела чаю, достала пачку заскорузлых белесых фиников, и они вместе стали ждать Арсюшу с работы. Он пришел, был убит известием, затем добит обещанием барышни рассказать все его коллегам в Институте коррекционной педагогики, где Арсюша к тому моменту был уже зав какой-то кафедрой. В общем, долго ли коротко ли – случилась свадьба и народился сын, и сын этот имел волчью пасть. Знакомые в связи с этим дежурно шутили про сапожников и сапоги. Арсюша сник до крайности, вяло договаривался про операцию ребенку, несмело отбрехивался от пиления матери и жены. И в один прекрасный день он пошел на работу, а домой не вернулся. Когда его женщины забили тревогу, коллеги выдали им записку, найденную на Арсюшином рабочем столе, в конверте: «Все противно. Не ищите. Мать, продай иконы, сделайте Вовке операцию, а меня увольте от этого всего».

Женщины так и поступили, мальчику сделали две последовательные операции и стали жить и выживать как умели. Арсюшу сперва проклинали, потом просто замолчали о нем, как не было.

Прошло почти пятнадцать лет. От Арсюши не было ни слуху, ни духу, ни денег. На уговоры подать на алименты и в розыск мать и жена устало вздыхали – им было неприятно одно упоминание. Мальчик же ими растился в любви и кудахтанье, учился неплохо, играл в футбол, к нему приходила домой учительница музыки. И вот как-то раз эту самую училку музыкальную, что шла к ним на урок, остановила у дома какая-то женщина. Она спросила робко: «Здравствуйте!.. Вы к таким-то?.. Скажите, как мальчик… Вова… Вы его учите? Какой он?» Училка несколько офигела, довольно резко послала странную женщину и, уже дойдя до квартиры, рассказала об этом матери Вовы. Мать удивилась, но не особенно придала этому значение. Еще через несколько дней уже Вова рассказал, что к нему возле школы пыталась подойти и заговорить какая-то странная тетка, но он от нее удрал, потому что она явно не вполне здорова. Тут маме Вовы стало совсем неприятно, и она решила встречать какое-то время сына-подростка возле школы, даже взяла больничный для этого. И через несколько дней она-таки увидела странную даму, которая крабьим шагом двигалась в сторону вышедшего после уроков Вовы. Женщина подбежала к ней с криком: «Что вам надо от моего сына?!» – и осела в снег, потому что эта дама оказалась Арсюшей. То есть это раньше был Арсюша. Теперь это была настоящая женщина, которую звали Аллой. И вот эта Алла стояла, рыдала и просила, чтобы они ей «разрешили вернуться домой».

Историю эту, как и многие другие, я знаю от их вездесущей соседки, которая была в курсе всех событий этого семейства и как раз в тот самый день забежала и увидела Аллу-Арсюшу на кухне. Только она его не признала и пошла себе дальше, а уж через пару дней окоченевшие и охреневшие жена и мать рассказали ей, что Алла-Арсюша совершенно официально сменила пол: жила некоторое время в Германии, работая по специальности и няней в семье с больным ребенком, где и заработала на поэтапные операции по смене пола. Что этому существу пришлось пройти через психушки и доказывать, что оно имеет право и не блажит. Имеются официальные документы, давно куплен развод постфактум с мамой Вовы (о чем она ни сном ни духом, разумеется), и она, Алла, вышла замуж, была большая любовь, но муж оказался редкой сукой, выкинул ее из дома (в Твери), и вот ей, Алле, видите ли, совершенно некуда теперь пойти!.. А она тут, позвольте, все-таки прописан… в смысле прописана.

Баба Рая не смогла выведать всех подробностей, но все же узнала, что чуть с ума не сошедшие женщины как-то уговорили Аллу-Арсюшу временно отвалить в общежитие, пока они подумают, что им всем делать, и даже дали ей какие-то деньги. Думать они побежали к юристу, который очень затруднился с внятным ответом. Тогда они рванулись в паспортный стол, где собирались срочно выписать бывшего члена семьи, но и это бросили, и через несколько дней Алла-Арсюша поцеловала дверь – все семейство исчезло в неизвестном направлении, оставив голые стены, на одной из которых черным маркером было выведено: «Чтоб ты сдох ирод подавись нас не ищи». Впрочем, баба Рая знала, что им было куда испариться – жена Арсюши совсем недавно оформила наследство от своей матери и вступила во владение двушкой-распашонкой где-то не то в Чехове, не то в Ступине.

Когда я, уже будучи взрослым человеком, вспоминала об этой истории, то неизменно задавалась вопросом, почему же им было легче исчезнуть, раствориться на просторах Подмосковья или даже дальше, нежели отстаивать свою жилплощадь и право привычного существования, пусть даже через суд? Думаю, что в первую очередь две женщины хотели уберечь дорогого Вову «от позору», потому что история с превращением Арсюши в Аллу мгновенно разнеслась путем бабы Раи и иже с ней по всему автозаводскому кварталу – я слышала обрывки разговоров на эту тему, жизнеописание Арсюши обрастало какими-то уже абсолютно неправдоподобными виньетками, и вот от этого обезумевшие от ужаса родственницы спрятали ничего не понимающего подростка, который много лет считал, что его отец был шахтером и погиб в результате обрушения породы (реальная история, произошедшая с Арсюшиным дедом).

Аллу потом еще несколько раз видели «на районе». Насколько стало известно бабе Рае, она продала квартиру азербайджанцам с рынка и исчезла в неизвестном направлении. Ничего личного, но мне почему-то очень хочется верить, что это направление лежало в стороне от места, где схоронилась, дрожа, Арсюшина бывшая семья.

7. Володя Большой vs Володя Маленький

1980 год, осень. Одна юная барышня отчаянно скучала и от нефиг делать вышла замуж за своего соседа Володю. Они жили на одном этаже, были одногодками, но ходили в разные школы – барышня Сима в английскую, а Володя в простую. Сима пыталась поступить в институт Мориса Тореза, но срезалась и отправилась в педагогический на дошкольный факультет. Володя же после восьмого класса окончил ближайшее ПТУ, сходил в армию, вернулся и в результате недолгих посиделок за чекушкой с давней любовницей, женой начальника жэка (сам начальник не пил, ибо был жестоким язвенником, к тому же он сам ничего не решал – жена рулила всей его жизнью и тогдашним эйчаром), закрепился при жэке электриком. Как-то в субботу у Симы дома вышибло пробки, она сходила за Володей, который быстро все починил, быстро попил чаю, быстро уложил Симу в горизонталь, быстро ушел и обещал вернуться вечером, что и проделал, причем с вещами – он жил в коммуналке в одной комнате с папой, мама Володи мирно спилась и отошла за пару лет до описываемых событий.

Папа – тоже Владимир – был мрачным, честным и неприхотливым человеком, на сына смотрел косо и подозревал его в темных делишках. Так что спонтанная идея разместиться на Симочкиных двухкомнатных метрах Володе очень приглянулась. Сима обрадовалась, потому что ну хоть какое-то разнообразие. При ней в доме имелась мама – библиотекарь ДК ЗИЛ, которая до обморока боялась собственную решительно-самодурскую дочь и при первой же возможности уезжала на дачный участок, подальше от греха. Когда мама вернулась в воскресенье вечером, то обнаружила у себя на кухне здоровенного парнягу, который к ее приходу почти доел банку моченых яблок. «Здорово, теща, то есть теть Надя! Мы тут с вашей Симкой жениться будем. Отличные яблочки, еще таких закроешь?» Теть Надя тихо икнула, закивала и попятилась в свою комнату. Все эти подробности она выкладывала шепотом у нас на кухне моей бабушке под чекушку, смахивая темные слезы, а я сидела в кладовке и все слышала.

Свадьбу играли – сейчас такого и не помнят – составив столы на лестничной клетке. Моей бабушке выпало варить холодец, он застывал в глубоких тарелках на всех полках нашего холодильника, я таскала из него морковные цветочки. Еще почему-то от каждой квартиры просили выдать по кастрюле компота, а мы вынесли морс, и Сима была недовольна. Папа Владимир достал ящик водки и одну бутылку шампанского – для невесты персонально. Я ела кулебяку и заедала селедкой, с интересом наблюдая за тем, что происходило после воплей «горько!». Танцевали под Пугачеву возле лифтов…

В общем, молодые стали жить и поживать, и через какое-то время тетя Надя опять соткалась у нас на кухне с жуткими рассказами о том, как Володька лупит Симку – из ревности: то ли кто-то ее после института проводил, то ли на рынке она кому-то там улыбнулась неправильно. Скоро мы и сами стали периодически слышать эти вопли, бабушка сразу старалась переключать мое внимание и говорить погромче, но поскольку действие переносилось из квартиры на лестницу, заглушить Володькино «Убью нахуй, сука!» было довольно сложно. Сколько точно все это длилось, не помню, но тетя Надя все чаще после работы приходила сначала к нам и засиживалась допоздна, а как только потеплело, вообще перестала бывать дома и сразу ехала на дачу. Симка ходила битая, Володька ходил пьяный, ночами раздавались истерические звонки в дверь – Симка бегала прятаться по соседям. И в какой-то отчаянный момент она не нашла ничего лучшего, как спрятаться у собственного свекра-милиционера. Володька не знал, куда она делась, у отца поискать, конечно, не додумался, рыскал по подругам и караулил у института. А Симка жила в квартире напротив. И было ей – хорошо.

Через несколько дней Владимир-старший постучался к сыну и сказал, видимо, что-то вроде: ты, сынок, прими как факт – Серафима от тебя уходит, подает на развод. Ты, значит, вещи-то забери свои оттуда, добром прошу. Володька покочевряжился, но отца он откровенно боялся, вещи перенес. После чего Владимир-старший за руку привел Симку назад в квартиру… и въехал следом в качестве жениха.

Тетя Надя мысленно обмирала от таких рокировок, но новый зять ей был существенно приятней прежнего, они теперь вместе чинно выпивали после работы поллитру и с удовольствием возились на даче, рукастый Владимир-старший преобразил кособокий домик и подумывал о строительстве гаража для своей «пятерки». Симка вышла за Владимира-старшего замуж и была довольна всем, родила подряд двух сыновей.

Володька ситуации не вынес, съехал к какой-то бабе, а поскольку в скором времени преставился начальник жэка, то передислоцировался к своей давней пассии, и там они очень пили и варили какую-то дрянь, в результате родной отец ходил разгонять этот притон, – это более-менее все, что я слышала в конце 90-х про эту историю, то есть я еще слышала, что умерла тетя Надя и Симка со своим милиционером съехали куда-то за город, потому что Владимир-старший стал начальником какого-то там ЧОПа и прилично зарабатывал.

Встретила много лет спустя Володю-маленького, еле узнала. Поздоровалась, была послана на все имеющиеся буквы алфавита на все стороны света страшным беззубым стариком, едва ли на десяток лет старше меня.

8. Лесапална

– Кого понесли-то?

– Лесапалну.

– А, управдомшу… Ну, воздух чище будет!

Налеза (Начало Ленинских Заводов) Павловна, кратко Лесапална, была учительницей химии на пенсии и вдовой управдома. Я считала, что «управдом» – это фамилия, и один раз сочувственно спросила у бабушки, как его звали. «Николай Иванович Шульга», – ответила бабушка и почему-то поежилась. «Николай-Управдом Шульга или Николай Иванович Шульга-Управдом?» – пыталась уточнить я и не понимала, почему родители хихикают. Много лет спустя, провожая гроб с Лесапалной, я узнала от ее внучки, что покойный Шульга был особистом и познакомился с будущей женой на работе. Управдома я никогда не видела – он умер, когда я была совсем маленькой, но ужас и отвращение, которые рисовались на лицах соседей при поминании его должности, мне запомнились.

Лесапална являлась мне в одном и том же страшном сне – мы с бабушкой стоим у лифта, ЛП выходит из своей квартиры в неизменном зимой и летом зеленом пальто с плюшевым в проплешинах воротником, на руках у нее болонка с гноящимися вечно фиолетово-коричневыми веками (за два десятилетия их сменилось три штуки, и каждую звали на «ч» – Чапа, Чуня и Чара), и пронзительно скрежещет: «Наталья! выпрямись! ты же девочка! будущий пионер! пионеры не горбатые! никому не кланяются! кому ты кланяешься?! может быть, боженьке? Валентиниванна, вы ей про боженьку не рассказывайте! боженька вас от лагеря не спас!!!»

Я боялась, моя святая бабушка тихо советовала не обращать внимания, а лучше пожалеть: «Очень она несчастная, детонька, очень ее жалко, ее же все ненавидят, делать нечего, вот она и разоряется. Ты о ней помолись. А что она про Боженьку так – потому что ей самой очень хочется Ему что-то сказать, а только лай выплевывается, это ж страшно так жить».