— Лены здесь нет.
— Алло… Алло… Это квартира Бурлака? Мне нужна Лена Бурлак. Слышите?..
— Конечно, слышу. Но Лена здесь не живет.
— Кто это говорит?
— Ольга.
— Какая Ольга?
— Ольга Бурлак. Еще что вас интересует? Лена здесь не живет. Понимаете? Не жи-вет. Ей надо звонить по телефону двадцать два шестнадцать, Слышите? Двадцать два шестнадцать… Алло?.. Где вы?.. Вы меня слышите? Я сейчас попробую переключить вас… Междугородная! Междугородная! Вы что, оглохли! Переключите абонента на двадцать два шестнадцать…
— Да. Слушаю…
— Лена? Леночка? Это ты?
— Мама! Милая! Здравствуй, мамочка! Ты откуда? Откуда говоришь, мама?
— Как ты живешь, Лена? Ты ушла из дому? Ушла, да?
— Это неважно. Потом. Где ты, мама?
— Здесь я, доченька, здесь…
— Погоди. Не плачь, пожалуйста. Я прошу тебя — не плачь! Откуда ты звонишь? Мама!
— Успокойся, Леночка. Я цела и здорова. Не обращай внимания. Просто соскучилась. Скажи что-нибудь о себе. Как отец? Кто эта Ольга?
— Господи, мама! Разве ты меня не слышишь? Откуда ты звонишь? Где живешь? На что? Скажи адрес. Я напишу обо всем и пошлю тебе денег. Ты работаешь? Алло! Междугородная! Междугородная!.. Алло!.. Мама!.. Куда ты пропала, мама?..
— Леночка… Доченька… Я сама напишу. Слышишь? Я еще позвоню. Обязательно позвоню…
— Мама!.. Не бросай трубку… Скажи, где ты! Алло!.. Алло!..
Трубка безмолвствовала.
Живая черная тишина разделила двух плачущих женщин.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Тесен мир.
Огромен, но тесен.
Три тысячи верст пролетела Марфа от Гудыма до столичного аэропорта Домодедово. Далеко-далеко за спиной осталась последняя бессонная ночь в родном доме и все, что было связано с ним, с Гудымом, с Максимом, с Леной. Перепахать прожитое и засеять новью не было ни времени, ни сил. Но проложить, как ей казалось, непреодолимую, навсегда отгородившую ее от прошлого межу она сумела, осилила за те несколько часов, которые потребовались стремительному «Ту», чтобы умчать Марфу к новому неведомому берегу. И за все четыре часа перелета, лихорадочно перемалывая в сознании события последних дней, Марфа ни разу не пожалела о роковом шаге своем, не расслабилась, не всплакнула.
Сухо и горячо было на сердце.
Сухо и горячечно посверкивали глаза.
Скипелись высохшие губы, и нужно было усилие, чтобы их разлепить.
Все ссохлось в ней, сжалось, окаменело, и только мысль полыхала, как таежный пожар, ничего не обходя, никого не щадя.
Обида двигала Марфой.
Она еще не перекипела, не пролилась горючими слезами. Копилась и копилась. По горькой жгучей капельке стекалась воедино, густела, тяжелела, неприметно перерастая в ненависть, прорубая ворота мести…