Водоворот: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Нецелованной прикидываешься? — Тимко тихо, злорадно рассмеялся.— А небось девичью честь еще в пастушках загубила.

Лукерка накинула на плечи платок и какое-то время стояла, вздрагивая всем телом, будто от резкого холода, потом рывком открыла дверь:

— Иди спать, Тимоша.

И, не сказав больше ни слова, вышла во двор под звездное небо. Тимко, подождав немного, тоже вышел и, подойдя к ней, взял за руку. Лукерка не отнимала руки, но отвернула лицо и закрыла платком глаза.

— Лукеронька…

Она молчала. Тогда он тихо сжал в ладони ее грубые, негнущиеся пальцы и, спотыкаясь, пошел к лошади, привязанной возле кузницы. «Как нехорошо все вышло»,— думал он, с трудом разматывая уздечку непослушными руками. «Стой, черт»,— ворчал он вполголоса, потом, схватившись за гриву, оттолкнулся сильными ногами от земли, прыгнул на теплую конскую спину и оглянулся. Под тополем по-прежнему стояла Лукерка, повернувшись к лугу, откуда веяло прохладой, потом не то всхлипнула, не то вздохнула и тихо побрела к сепараторной. Тимко немного подождал, надеясь, что, может, она еще выйдет, но она не выходила. Тогда он дернул поводья и медленно поехал к конюшне. Сдав лошадь конюху, он вышел за ворота артели и долго стоял у плетня, раздумывая, что ему теперь делать, куда деваться.

Он подумал было пойти домой и хорошенько выспаться, но чем дольше он стоял, любуясь чудесной весенней ночью, которая мигала ему звездами и веяла свежестью лугов и долин, тем сильнее шумела в нем молодая кровь и куда-то пропадало неприятное чувство, появившееся после встречи с Лукеркой. Ему было не по себе, и Тимко знал, что если он ляжет спать, то это тяжелое чувство будет мучить его очень долго, поэтому он хотел сейчас же заглушить его, хотя и не знал чем. Он чутко прислушивался: не раздадутся ли где знакомые голоса, не послышится ли откуда-нибудь песня — хотя бы из Залужья. Он пошел бы сейчас куда угодно, только бы развеять тоску. Но всюду было тихо. С Ташани поднимался тонкий пар, окутывая придорожные вербы, похожие издали на огромные копны сена. Где-то за речкой ухала выпь. В осоках время от времени покрякивала дикая утка; в камышах надоедливо кричали дергачи. И вдруг кто-то аукнул, да так, что по воде пошли круги, отозвалось в камышах, прокатилось левадами, лугами и буераками и заглохло в глубоких оврагах.

«Ого»,— обрадовался Тимко и изо всех сил бросился на зов. На мосту он встретил Гараську Сыча, которого в селе считали немного придурковатым.

— Ты кричал?

— Я.

— Хлопцев или девчат нигде не видел?

— На картине все.

«И правда, ведь сегодня кино. Как я об этом забыл?»

Кино было большим событием в жизни села. К нему готовились заранее, особенно молодежь. Парни говорили друг другу на работе: «Не забудь же. Послезавтра картина». А девчата мыли косы в ташанской воде, стирали блузки, душились одеколоном «Сирень» и приходили в избу-читальню чистенькие, надушенные, застенчивые и настороженные. Может, проводит ее домой какой-нибудь кучерявый тракторист, поцелует под вербами в пахучие косы, приласкает, приголубит, назовет самой лучшей на свете, и тогда она раскроет ему сердце, как цветок, ведь ей уже давно хочется любить…

Кино показывали в избе-читальне только зимой, а летом крутили на дворе, в саду. Зрители садились прямо на траву, а события разворачивались на белой стене: там дрались, умирали, целовались, пели, плясали. Динамо крутили вручную. Чаще всего это делал Денис, он для общего удовольствия сил не жалел, выкручивая по пять, а то и по шесть частей. Но это случалось только тогда, когда шли фильмы любовные или революционные. В остальных же случаях Денис бросал ручку, свет гас, и взволнованные зрители кричали: «Давайте, крутите!» Долго торговались, никто крутить не хотел. Звали Дениса, но он на крики не обращал внимания, отыскать же его было не так легко: сад большой, девушек много, попробуй найди его среди темной ночи. Как-то захотел поближе познакомиться с техникой Павло. Поплевал на руки и крутанул так, что динамо заскрежетало и лампочки перегорели. Павла отругали и больше к технике не подпускали.

Тимко уже направился было в избу-читальню, но потом решил, что поздно и кино, должно быть, давно кончилось. Молча он зашагал пустынной улицей. Гараська плелся за ним.

— Гы-ы,— ухмыльнулся вдруг он.— Вот там под вербами Илькин Матвий Ганну Пилипину обнимает.

Тимко сошел с моста и еще издали разглядел две фигуры возле старой вербы.

— Матвий, не лезь, ударю,— слышалось оттуда.— Матвий, ну что тебе от меня нужно?

— А что я делаю? — удивлялся паренек.

Тимко, не останавливаясь, пошел дальше.

— Давай постоим тут,— уговаривал Гараська, хихикая.— Я раз подглядел, как Хома Стрельцов с Варькой Обитошной целовались. Гы-гы. А я как закричу: «Ай-ай-ай, как вам не стыдно!» — они и разбежались, как мыши.

— И Хома не дал тебе по шее?

— Нет! Гы-гы…

— Ну, нарвался бы ты на меня, я б тебе намылил бока!

Гараська обиделся и молча плелся за Тимком, загребая песок своими кривыми ногами. Пройдя еще немного, они свернули в Притуловку, боковую улочку, что вилась над Ташанью. Там, на берегу, они увидели парней.

— …И говорит капитан Немо,— рассказывал кто-то в тишине,— похороните меня на золотом морском дне вместе с моим кораблем. Пришли к нему матросы, опустились на колени и присягнули капитану в вечной верности. Не было ни одного матроса, у которого не текли бы по щекам слезы,— так им было горько расставаться со своим капитаном. Надели они скафандры, поднялись на поверхность моря, подплыли к скалистому берегу, смотрят, а на дне морском что-то светится — то загорится, то погаснет. Это капитан Немо посылает своей боевой команде прощальный привет.

— Хомутенко, студент, рассказывает,— прошептал Гараська.

— Молчи, дурак.

Они подошли к парням. Влас продолжал: