— Что вы сказали? — спросил он.
Его удивил звук собственного голоса. Руфь повторила свои слова.
— О! — сказал он; это было все, что он нашелся сказать.
— Я видела, как вы вошли в гостиницу; я подождала немного и вошла тоже.
— О! — повторил он.
Никогда еще язык его не был таким скованным. Положительно все мысли сразу выскочили у него из головы. Он чувствовал, что молчание начинает становиться неловким, но даже под угрозой смерти он не мог придумать, с чего начать разговор. Уж лучше бы в самом деле он очутился в прачечной «Горячих Ключей», — он бы молча засучил рукава и принялся за работу.
— Значит, немного подождали и вошли, — наконец проговорил он.
Руфь кивнула головой с некоторым лукавством и развязала на груди шарф.
— Я сначала видела вас на улице с той девушкой…
— Да, — сказал он просто, — я провожал ее в вечернюю школу.
— Разве вы не рады меня видеть? — спросила она после новой паузы.
— Рад, конечно, рад, — отвечал он поспешно, — но благоразумно ли, что вы пришли сюда одна?
— Я проскользнула незаметно. Никто не знает, что я здесь. Мне очень хотелось вас видеть. Я пришла сказать вам, что понимаю, как я была глупа. Я пришла, потому что я не могла больше, потому что мое сердце приказывало мне прийти… потому что я хотела прийти!
Руфь встала и подошла к Мартину. Она положила ему руку на плечо и мгновение стояла так, глубоко и часто дыша, потом быстрым движением склонилась к нему. Добрый и отзывчивый по природе, Мартин понял, что оттолкнуть ее невозможно, что, не ответив на ее порыв, он оскорбит ее так глубоко, как только может мужчина оскорбить женщину. Он обнял ее, но в его объятиях не было ни теплоты, ни ласки. Он просто обхватил ее руками, и все. Она торопливо прижалась к нему, и ладони ее легли ему на шею, но от этого прикосновения горячая волна не прошла по его телу, как бывало прежде, и ему было неловко и стыдно.
— Почему вы так дрожите? — спросил он. — Вам холодно? Не затопить ли камин?
Мартин сделал движение, как бы желая освободиться, но она еще крепче прильнула к нему.
— Это нервное, — отвечала она, стуча зубами, — сейчас все пройдет. Мне уже лучше.
Ее дрожь мало-помалу унялась. Он продолжал держать ее в объятиях, но больше не удивлялся. Он уже знал, для чего она пришла.
— Мама хотела, чтобы я вышла за Чарли Хэпгуда, — объявила она.
— Чарли Хэпгуд? Это тот молодой человек, который всегда говорит пошлости? — пробормотал Мартин. Помолчав, он прибавил: — А теперь ваша мама хочет, чтобы вы вышли за меня.
Он сказал это без вопросительной интонации. Он сказал это совершенно уверенно, и перед его глазами заплясали многозначные цифры полученных им гонораров.
— Мама не будет теперь противиться, — сказала Руфь.
— Она считает меня подходящим мужем для вас? Руфь наклонила голову.
— А ведь я не стал лучше с тех пор, как она расторгла нашу помолвку, — задумчиво проговорил он. — Я не переменился. Я все тот же Мартин Иден. Я даже стал хуже, я теперь опять курю. Вы чувствуете, как от меня пахнет дымом?
Вместо ответа она кокетливо приложила ладонь к его губам, ожидая привычного поцелуя. Но губы Мартина не шевелились. Он подождал, пока Руфь опустила руку, и потом продолжал:
— Я не переменился. Я не поступил на службу. Я и не ищу службы и даже не намерен ее искать. И я по-прежнему утверждаю, что Герберт Спенсер — великий и благородный человек, а судья Блоунт — пошлый осел. Я вчера обедал у него, так что имел случай убедиться еще раз.
— А почему вы не приняли папиного приглашения? — укоризненно спросила Руфь.
— Откуда вы знаете? Кто подослал его? Ваша мать?
Руфь молчала.
— Ну, конечно, она! Я так и думал. Да и вы теперь, наверно, пришли по ее настоянию.