Мотор ревел на пределе возможностей, спидометр показывал двести сорок километров в час — скорость, которую я развивал лишь однажды, на испытаниях. Вожатый ремонтника заметил угрозу и испуганно затренькал звонком. Конечно, он понимал бессмысленность своих действий, но, скованный ужасом, ничего другого придумать не мог. Да, трамваи в легкую сносят КамАЗы, но пуля весом в несколько сот килограмм, летящая со скоростью под две с половиной сотни километров пройдет сквозь кабину, как нож сквозь масло. В результате остатки трамвая и "пули" уместятся в одном спичечном коробке.
— А-а-а-а-а!!! — завопил я, приближаясь к тупой, словно топором срезанной морде ремонтника.
Передние колеса нашли на бетонную горку, по которой пролегали рельсы, и автомобиль взвился в воздух. Невысоко — меньше, чем на полметра. И не надолго — меньше, чем на секунду. Но этого хватило, чтобы пролететь над выступающей спереди транспорта сцепкой. Повернув голову, я успел разглядеть перекореженное ужасом толстощекое лицо водителя. Мужчины? Женщины? Определить не представлялось возможным. Между бортом моего "Боинга" и носом трамвая было не больше десяти сантиметров. Меньше десяти сантиметров жизни!
Через мгновение котенок грохнулся на лапы, звякнув глушителем об асфальт и выбив сноп искр. Дрэгстеру повезло меньше — он снес об горку переднее пластиковое антикрыло. Нечего выпендриваться.
А по большому счету нам повезло обоим — приземления были на редкость удачными — никто не выпустил руль, никого не закрутило на дороге, никто не лишился какой-нибудь весьма важной детали подвески.
— Фу, Михо, — скривился я, принюхавшись.
К сожалению, это был не Шпалерадзе — плавились пластиковые решетки воздуховодов отопителя. Не мудрено — жара в салоне стояла нестерпимая. С моего лба тек пот, а мокрая футболка приклеилась к спине.
До финиша уже рукой подать. Дрэгстер шел на пределе метрах в тридцати позади моей малышки. Из-под его капота валил густой пар — видимо, полет для казаха не прошел бесследно.
У меня же оставался козырной туз в рукаве — шестая передача. До крови закусив губу, я рванул рычаг коробки на себя. Машина нырнула в последний раз и спидометр начал отсчитывать последние деления. Последний рывок. Черное "зубило" отстало еще метров на пятнадцать, попав в воздушный барьер позади моей 2110.
Мимо ментовского "Фокуса", припаркованного на остановке, я пролетел со скоростью под три сотни. Это предел. Даже учитывая погрешность спидометра в семь процентов, скорость нешуточная. Гайец даже не успел понять фару, потонув в потоке брызг. Вжавшись в кресло, я боялся повернуть руль хоть на сотую долю миллиметра. Водная пыль за кормой завихлялась в турбулентный поток. Поле зрения сузилось до предела. Существовал только руль, капот, и узкая полоса дороги.
Впереди показался желтый Peugeot 307 с мигалкой на крыше. Это финиш. Перенеся ногу на педаль тормоза, я осторожно притопил ее на миллиметр. Эффект был как от раскрывшегося парашюта — меня бросило на руль, от встречи лба с кнопкой клаксона удержал лишь натянувшийся, как струна, трещащий ремень безопасности.
Нажимая и почти сразу отпуская педаль, я снизил скорость до ста двадцати. После предыдущего буйства казалось, машина идет пешком. В висках бешено пульсировала кровь. Мир приобрел небывало яркие краски. Метров через сорок автомобиль замер. Двигатель, после трех минут бешеного рева, работал непривычно тихо, словно шептал. Пощелкивая, остывали диски тормозов. Сообщения о неполадках на дисплее бортового компьютера сменялись одно за другим.
Еле справившись непослушными пальцами с защелкой ремня, я на ватных ногах вышел из машины, окунувшись в поток ледяной воды. Три сотни километров в час! С ума сойти можно. Нащупав в кармане пачку сигарет, я дрожащими пальцами вытянул соломинку и зажал ее зубами. Зажигалка упорно не хотела зажигаться под дождем, да и толку от нее было немного — сигарета промокла насквозь.
Мигая маячком и аварийками, 307 подкатил к болиду. Дрэгстер остановился в нескольких метрах от меня, но казах покидать свое ведро не торопился. С третьей, или пятой, а, может сотой попытки, догадавшись прикрыть сигарету от дождя рукой, мне удалось прикурить. На пересохших губах появился вишневый привкус.
— Твою мать! — подбежал Пчелкин. — Твою мать! Твою мать! Ты видел это…тьфу, конечно, видел… твою мать… Сашка, ты сделал его! Ты его сделал!
— Это было что-то, — произнес я, присаживаясь на порог свого тигра.
Ноги вконец отказались слушаться меня. Если еще полминуты назад все чувства вытеснял кипящий в крови коктейль адреналина и азарта, то теперь пришло то, чему не было места — страх. Только теперь я понял, как мне повезло, и стало по-настоящему страшно. Да, скорость, безумная скорость, бешеная скорость, скорость не только автомобиля, но и скорость мысли, скорость тела, осталась позади. Те огромные пустоты, оставленные ею, занял страх.
Казах покинул свой болид и подошел к нам. По его подбородку стекала кровь, тотчас перемешиваясь с каплями проливного дождя.
— Об руль, — ответил он на немой вопрос, демонстрируя дырку между передними зубами. — Приземлился неудачно.
— Дуракам везет, — буркнула Алла, имея в виду меня.
— Теперь-то все честно? — осведомился Саша, взяв на себя роль моего адвоката.
— Честно, — кивнул соперник, доставая бумажник. — Теперь — все честно.
Он отсчитал восемь сотенных купюр и протянул их тезке. Конечно, эти деньги не стоили трех минут хождения по краю. Да и не в деньгах было дело. Я в очередной раз дал поймать себя на слабо, кинувшись доказывать, что мой мамонт — самый волосатый мамонт в мире. Глупо. Тупо.
Казах прыгнул в свою инвалидку, и, пробуксовав всеми четырьмя колесами, укатил. Скатертью дорожка.
— Ну, Сашок, — обнял меня за плечи Пчелкин. — Отпразднуем?
— Что-то неохота, — ответил я, рассматривая потухший бычок. — Совсем неохота. Саш, сделай доброе дело.
— Всегда! — улыбнулся тезка. — Какое?
— Отвези меня домой. Только не лихач.
Сам я чувствовал, что даже не тронусь с места. Скорость вообще и автомобили в частности вызывали стойкое отвращение. Но это не надолго. Максимум — до утра.
Глава пятая