Вампиры пустыни: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Поденный рабочий, привлеченный звоном бьющегося стекла, подошел как раз в тот момент, когда она окровавленными руками волокла из оранжереи безжизненное тело. На мгновение он представил себе невероятные вещи.

— Скорее воды! — крикнула она, и ее голос рассеял его фантазии. Когда поденщик с необычным для него проворством вернулся, неся воду, он застал экономку всю в слезах; голова Уэдерберна лежала у нее на коленях, она стирала кровь с его лица.

— Что случилось? — спросил Уэдерберн, приоткрыв глаза, и тут же закрыл их снова.

— Бегите живей, скажите Энни, пусть сейчас же идет сюда, а потом за доктором Хэддоном, — сказала она поденщику. И добавила, видя, что тот медлит: — Я все расскажу, как только вы вернетесь.

Вскоре Уэдерберн вновь открыл глаза. Заметив, что его тревожит необычайность его позы, она объяснила:

— Вам стало дурно в оранжерее.

— А орхидея?

— Я пригляжу за ней.

Уэдерберн потерял много крови, но, в общем, особенно не пострадал. Ему дали выпить коньяку с каким-то розовым мясным экстрактом и уложили в постель. Экономка вкратце рассказала доктору Хэддону обо всем, что произошло.

— Сходите в оранжерею и посмотрите сами, — предложила она.

Холодный воздух врывался в открытую дверь, приторный запах почти исчез. Воздушные корешки, разорванные и уже увядшие, валялись среди темных пятен на кирпичном полу. Ствол орхидеи сломался при падении горшка. Края лепестков сморщились и побурели. Доктор наклонился было разглядеть их получше, заметил, что один из воздушных корешков еще слабо шевелится, — и передумал.

На следующее утро странная орхидея все еще лежала там, почерневшая, испускающая запах гнили. От утреннего ветерка дверь поминутно хлопала, и весь выводок орхидей Уэдерберна съежился и завял. Зато сам Уэдерберн, лежа у себя в спальне, ликовал, упиваясь рассказами о своем необыкновенном приключении.

А. Xайат Веррил

ВАМПИРЫ ПУСТЫНИ

Приняв предложение Международной нефтяной компании занять должность полевого палеонтолога на нефтяном месторождении в Перу, у Талары, я и не подозревал, какие поразительные впечатления и удивительные приключения меня ожидают!

Как правило, жизнь палеонтолога не назовешь волнующей или авантюрной. Собственно говоря, едва ли существует другая область науки, столь мало связанная с приключениями, опасностями или захватывающими переживаниями. Окаменелости, конечно, представляют большой интерес для опытного ученого, но что в них может быть опасного? Они не избегают людей, не прячутся от них. Помимо заурядных и вполне ожидаемых трудностей лагерной жизни и полевой работы, охота за окаменелостями — вероятно, самая безопасная и невинная из профессий. А поскольку мне предстояло изучать мельчайшие и наиболее распространенные окаменелости — а именно диатомеи и фораминиферы (наличие определенных видов этих крошечных окаменевших организмов напрямую связано с залежами нефти) — и поскольку мой охотничий участок находился в пустыне, где не водятся ни дикие животные, ни дикари, в непосредственной близости от вечно деятельных нефтеочистительных заводов, скважин, насосных установок и хорошо обустроенной «базы» или городка, мне и в голову не могла прийти мысль о чем-либо необычном, волнующем или опасном. Предположи кто-нибудь такое, и я бы поднял его на смех. Но судьба бывает такой странной и причудливой в своих проявлениях, что через несколько месяцев после прибытия в Талару я пережил самые диковинные и даже непредставимые события, с какими когда-либо сталкивался человек. Не будь эти факты ныне хорошо известны и изложены в кратких сообщениях газет, я и не осмелился бы, вероятно, о них писать из боязни, что меня примут за сочинителя-фантазера, выдающего выдумки за действительность. Но я считаю, что подобные события могут повториться — точнее, вероятней всего повторятся — где-либо еще, не обязательно в Перу, что грозит гибелью многим людям и даже целым селениям и городам; поэтому я убежден, что публика должна быть ознакомлена со всеми деталями и подробностями случившегося и быть подготовлена к тому, что нечто подобное может произойти вновь.

Но прежде, чем приступить к рассказу, мне хотелось бы сказать, что похвалы, которыми осыпали меня в связи с решением «неразрешимой» и ужасной загадки и спасением жизни сотен, если не тысяч, мужчин и женщин, незаслуженны. Любой человек, обладающий научной подготовкой, некоторыми познаниями в зоологии и интересом к необычным формам животной и растительной жизни, мог бы сделать гораздо больше. Все получилось совершенно случайно: я оказался на месте, вовремя проявил научное любопытство и всегда глубоко интересовался тропической ботаникой. До тех пор ни мне, ни кому-либо другому это не казалось сколько-нибудь важным. Во-первых, я никогда не бывал в тропиках, а во-вторых, моей областью являлась палеонтология, и мои исследования ограничивались палеонтологией беспозвоночных. Но я невольно чувствую, что мой любительский интерес к растительной жизни был пробужден Всевышним с единственной целью столь удачного его применения на практике.

Должен упомянуть еще об одном обстоятельстве, так как оно тесно связано со случившимся и позволило мне сделать необходимые выводы и понять то, что иначе осталось бы для меня загадочным. Проходя аспирантуру в Йельском университете, я весьма заинтересовался глубоководными исследованиями Рыболовной комиссии США под руководством профессора Веррилла[15], который был моим научным наставником.

В основном это было связано с тем, что океанское дно выложено главным образом фораминиферным илом, то есть скоплением миллиардов скелетиков фораминифер; в океанских глубинах обнаруживаются многочисленные живые виды, близко напоминающие ископаемые. На борту «Альбатроса», в совместной работе и беседах с профессором и его ассистентами, я вскоре осознал, что одна область науки — вернее, одна ветвь любой области науки — тесно сплетается с другой. Полноценное исследование диатомей потребовало серьезного изучения других, высших форм морской жизни. Таковы, к примеру, асцидии или морские огурцы; кораллы и актинии, губки и такие формы, как гидроидные полипы, мшанки и медузы. Если бы я не сумел овладеть достаточно широкими и точными познаниями относительно образа жизни и привычек этих безобидных и интересных морских созданий, я никогда не разобрался бы в кошмарных событиях в Таларе.

Талара, как я уже вкратце упомянул, располагается в голой, безводной, лишенной деревьев полосе прибрежных пустынь Южной Америки, что тянутся от Гуаякиля в Перу на юг до центрального Чили. Но пустыню эту не следует считать плоской или ровной. Для нее характерны песчаные холмы, переходящие в такие же голые и безжизненные каменистые возвышенности. По мере приближения и слияния с Андами они становятся выше и многочисленнее. Песок самой пустыни — не более чем скопление продуктов выветривания этих холмов, разложившихся и сметенных вниз в течение бесчисленных веков. Изначально, по крайней мере в каком-то далеком периоде геологической истории, вся местность находилась под водами моря, чем и объясняется наличие морских ископаемых организмов. Международная нефтяная компания наняла меня для изучения этих останков, пребывавших миллионы лет назад под волнами Тихого океана — ибо, как ни странно, некоторые из крупнейших мировых месторождений нефти обнаруживаются именно в этих пустынях Перу.

На протяжении долгих веков здесь не выпадали никакие дожди; на самом деле, пустыней эта местность является лишь по причине отсутствия осадков — песок богат нитратами, фосфатами и поташем, почва плодородна и при поливе или орошении могла бы дать большой урожай сельскохозяйственных культур. Возможно, читатели подумают, что этот затянувшийся трактат о перуанской пустыне не имеет ничего общего с моим рассказом, но позвольте заверить, что это самая важная его часть, и я прошу тех, кто намерен ознакомиться с историей невероятных событий в Таларе, прочитать ее очень внимательно. В противном случае будет практически невозможно предложить разумно обоснованное освещение событий и их причин и показать, что они не были ни чудесными, ни сверхъестественными и вовсе не выходили за пределы существующих в природе причинно-следственных связей.

Мне также придется еще немного испытать терпение читателей и коротко очертить причины, по каким данный берег остается пустынным и безводным. Течение Гумбольдта, направляющееся от Атлантики к северу, снижает нормальную температуру тропических побережий экваториального и субэкваториального регионов западного побережья Южной Америки и в то же время действует как конденсатор насыщенного влагой воздуха, который иначе достиг бы побережья. К этому следует прибавить тот факт, что теплый и влажный воздух обширных амазонских джунглей конденсируется холодными высотами Анд и его влага, таким образом, осаждается как дождь или снег, прежде чем он пройдет на запад над Андами.

Однако в Таларе течение Гумбольдта фактически не омывает береговую линию. Небольшое теплое течение, известное как «Ниньо» (дитя), движется от Панамского залива к югу, прокладывая себе путь между течением Гумбольдта и берегом. Относительные размеры и объем этих двух течений существенно различаются в зависимости от силы и направления господствующих ветров, а также по другим причинам — вполне возможно, из-за сейсмических возмущений морского дна. С давних времен, как показали мои исследования окаменелостей и наблюдения более выдающихся ученых, эти течения видоизменялись. Часто подобные изменения были небольшими и временными, но в других случаях — длительными и очень заметными. Необходимо учитывать, что даже несущественные изменения в обоих течениях оказывают определенное воздействие на климат прибрежных перуанских земель. Температура ощутимо меняется, появляются туманы, выпадают даже небольшие дожди, и вот бесплодная пустыня и голые склоны холмов с удивительной внезапностью покрываются растительностью. Обычно это продолжается всего несколько дней или недель, но в минувшие века такие перемены в течениях, климате и, соответственно, растительной и животной жизни — как доказывают ископаемые останки — продолжались, очевидно, целые годы.

Собственно, одним из первых и самых интересных моих открытий было то, что почва пустыни — на глубине двадцати пяти футов или более — во многих местах слагалась из чередующихся слоев песка; некоторые из них были лишены примесей, другие же содержали значительное количество семян растений. Следовательно, с самых отдаленных времен здесь сменяли друг друга периоды сухости и влажности. Пропорциональное количество слоев и их относительная глубина варьировались, но имелось множество доказательств того, что с древнейших времен в пустыне регулярно чередовались определенные периоды дождей и отсутствия таковых в сочетании с изобилием или отсутствием растительности. В нижних слоях семена были окаменевшими, но верхние, сравнительно недавние, были покрыты таким тонким слоем песка, что сильный дождь несомненно позволил бы им прорасти. Это было убедительно продемонстрировано в сезон 1924-25 гг., когда после относительно короткого периода дождей холмы и пустыни вокруг и на юг от Тал ары (до самой Антофагасты в Чили) покрылись своеобразными пышными джунглями, доходившими человеку до пояса. Более того, почти все появившиеся тогда растения показались местным жителям странными и полностью отличались от любых других, произрастающих в Южной Америке. Изучая найденные семена, я обнаружил, что все они, за редкими исключениями, относились к абсолютно новым для меня видам, родам и даже семействам.

Именно это открытие вновь пробудило во мне позабытый интерес к тропической растительной жизни, и я собирался было прорастить некоторые из самых необычных семян, когда природа спасла меня от неприятностей. Сильное землетрясение ударило по всему западному побережью Южной Америки, причинив огромный ущерб на юге Чили и подняв остров Хуана Фернандеса на несколько сотен футов, а морское дно между этим островом и береговой линией — по крайней мере на двести футов выше прежнего уровня. В результате течение Гумбольдта преимущественно отклонилось к западу, в сторону Тихого океана, теплое течение Ниньо увеличилось в размерах и объеме и вдоль берегов Перу и Чили сразу же начали выпадать сильные дожди. Многим населенным пунктам был причинен непоправимый ущерб. Имения, поля, деревни и даже крупные города были снесены с лица земли бурными потоками воды, стекавшими с гор по древним высохшим руслам. Здания из высушенных на солнце саманных кирпичей, хорошо приспособленные к безводному климату, буквально растаяли и превратились в жидкую глину, и через несколько недель такие города, как Пьюра, Трухильо и другие перестали существовать.

В Чили нитратные пласты были полностью уничтожены, многие крупные и процветающие города и селения стали непригодными для жизни, и даже Лима, столица Перу, выстроенная в основном из адоба, понесла убытки на общую сумму в миллионы долларов. К счастью, более современные здания и особняки столицы были бетонными; бедствие их не затронуло, и по той же причине мало пострадала и Талара. Лачуги местных жителей и старые церкви и правительственные здания рухнули и рассыпались в пыль, но большинство зданий в порту, а также лагеря нефтяников, Негритос и Лобитос, построенные из дерева, бетона или гофрированного железа, вообще не пострадали. Проливные дожди также не нанесли ощутимого ущерба нефтяной промышленности.

Смытый потоками песок заставил некоторые вышки опрокинуться, немало было поломок на трубопроводах и прочих небольших повреждений, но в целом дожди оказались для округи скорее благословением, чем проклятием. Погода, хотя и более теплая, стала менее гнетущей; голая пустыня и холмы почти мгновенно покрылись нежной зеленью, а долины, заполненные водой, превратились в рай для диких гусей и уток, чьи стаи манили сотрудников компании в охотничьи экспедиции.

Дожди и затопление некоторых излюбленных участков стали серьезной — хотя, как я надеялся, только временной — преградой и в моих палеонтологических исследованиях. У меня появилось много свободного времени, и я с большим интересом изучал растения, выросшие из найденных мною семян. Кроме того, будучи заядлым спортсменом, я часто охотился как на берегах прудов, о которых я упоминал выше, так и в новоявленных джунглях. В течение двух недель они поднялись мне по пояс и стали почти непроходимыми. К своему удивлению и восторгу, я обнаружил, что за очень немногими исключениями они состояли из растений, до тех пор известных только в ископаемом состоянии. Попадалось много видов древовидных папоротников, хвощей, гигантских плаунов и необычных бобовых растений, которые — насколько я мог судить — были предками хорошо известных нам бобов, гороха и так далее. Сначала я был очень удивлен, обнаружив такое изобилие этих якобы вымерших и ископаемых видов, но краткое исследование и некоторые логические рассуждения вскоре привели меня к заключению, что подобное положение дел было совершенно нормальным и легко объяснимым. С самых отдаленных геологических эпох в этих местах, как я уже говорил, чередовались периоды влажные и засушливые периоды. Поэтому растения, которые в течение нескольких лет или столетий произрастали в округе, не успевали измениться или эволюционировать в высшие формы до наступления периодов засухи. Таким образом, самые ранние типы растительной жизни, существовавшие в этом районе, смогли сохраниться со времен далеких геологических эпох, не претерпев значительных изменений.

Вероятно, такие условия не могли бы повториться ни в каком другом месте на земле. Я решил воспользоваться уникальной возможностью и написать монографию на эту тему; я собирался описать образ жизни и внешний вид растений, приложить точные фотографии и сохранить образцы на благо науки.

Тогда-то я и наткнулся на небольшую поросль самых необычных кустарников. Я называю их «кустарниками», хотя они не были кустарниками в настоящем смысле этого слова. Скорее, они походили на мягкие ветвистые клубни, на гигантские, тонкие и искривленные бататы, растущие над землей. Стебли мясистые, но волокнистые и очень жесткие. Листьев не было, а рост, как и ветвление, обеспечивали суставы или сочленения: один жесткий, оливкового цвета отросток выпячивался из другого и увеличивался в размерах и длине, пока на нем также не начинали появляться дополнительные отростки. Когда я впервые обнаружил их, растения были довольно маленькими — самое крупное едва достигало фута в высоту — но росли они с поистине поразительной быстротой. Через несколько дней они поднялись мне выше пояса, и все мои исследовательские интересы сосредоточились на них. Похожих я не нашел, хотя условия и их естественное окружение, казалось, ничем ни отличались от других мест. Но, рассуждал я, это не удивительно: те же условия, что сохранили жизнь давно вымершим видам, одновременно способствовали локализации каждого из них.

Чем больше я изучал странные растения, тем больше они озадачивали меня. Во многих отношениях они не поддавались классификации, и их невозможно было разместить среди различных ботанических родов, семейств или классов. Я подготовил срезы и изучил их под микроскопом. Я перепробовал все способы идентификации — но все было тщетно. Как ни странно, они имели много общего с водорослями или морскими растениями, и особенно с такими головоломками естественной истории, как мшанки и гидроидные полипы, которые, похоже, образуют связующие звенья между животным и растительным царствами. Но доводилось ли кому-нибудь слышать о растущих на суше мшанках и полипах? Тем не менее, думал я, в отдаленные периоды существования Земли, возможно, были и такие; существуют же наземные водоросли и морские арахниды или пауки. Так почему бы не наземные мшанки и гидроиды?

[15] …профессора Веррила — дань уважения отцу автора А. Э. Вериллу (1839–1926), который был первым профессором зоологии в Йельском университете и много занимался исследованиями беспозвоночных у атлантических берегов.