Вампиры пустыни: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Восемь! — ответил Оскар. — На третий раз она схватила боцмана. Он завизжал, стал размахивать руками и весь пожелтел. Она обвилась вокруг его ноги, и в него впились эти громадные розовые присоски. Мы ничего не могли сделать — ничего! Мы пробовали освободить его, но вы не можете даже представить силу этой белой лапы. Из нее текла слизь — покрыла и боцмана, и всю палубу. Потом она плюхнулась в воду и унесла его с собой.

После этого нам пришлось вести себя осторожнее. Я приказал людям спуститься вниз, но они только бросали на меня сердитые взгляды. Эта тварь их завораживает. Сидят там и ждут, когда она вернется. Вы же видели, что сейчас произошло. Она бросается, как кобра, и присасывается, что твоя минога. Но эти идиоты не желают ничего слушать. Когда я думаю о тех дрожащих розовых присосках, мне становится жаль их — и себя! Боцман-то, понимаете, не издал ни звука, лишь стал бледным, как смерть, и жутко вывалил язык. И прежде, чем он исчез за бортом, я заметил, что губы у него почернели и распухли. Но, как я уже вам сказал, он был покрыт желтоватой слизью, липкой грязью и, видать, сразу распрощался с жизнью. Я уверен, что он почти не страдал. Это нам, с Божьей помощью, предстоит страдать.

— Оскар, — сказал я, — я хочу, чтобы был со мной полностью откровенен. Говори прямо. Ты можешь объяснить, что это такое? Без всяких паршивых теорий, Оскар. Дай мне точку опоры, Оскар, что-то, из чего можно исходить. Я очень устал, и у меня здесь немного власти. Ну да, я вроде бы командую, но что я могу им сказать, если сам ничего не понимаю? Как я могу их заставить спуститься в кубрик? Мне так жаль их. Как ты думаешь, что это такое, мой друг?

— Эта тварь — явно головоногое, — начал Оскар. Но в его глазах застыли стыд и ужас, и это мне не понравилось.

— Осьминог, Оскар?

— Возможно. Или гигантский кальмар! Или какой-нибудь чудовищный неизвестный вид!

Лик луны скрыла зеленоватая вуаль тучи. Я увидел, как один из матросов пополз на четвереньках по палубе. С внезапным вызывающим воплем он подбежал к планширю и протянул руки. По всей длине планширя пробежала белая рябь. Она поднялась и задрожала в бесконечных тенях, а после мерзким потоком хлынула через шпигаты и обволокла дергающуюся фигуру несчастного. Бедный глупец попытался высвободиться. Он закричал, и его лицо исказилось от ужаса. Он упал на палубу и силился ползти, цепляясь руками. Пальцы его хватались за гладкую скользкую поверхность, но тварь обвила его ногу своими адскими щупальцами и потащила — потащила медленно и ужасно.

Его голова ударилась о борт, и пурпурная струйка, не шире шкота, побежала по палубе, растекаясь лужицей у ног Оскара. Одна присоска прижалась к виску несчастного, другая заползла под рубаху и приникла к его голой груди. Я бросился было к нему, но Оскар вцепился мне в руку, ничего не объясняя. Тело матроса изменилось у нас на глазах, побелело и сделалось склизким. Никто и не подумал вмешаться. Внезапно, пока мы смотрели, мертвец, глаза которого уже остекленели, резко дернулся к шпигатам, снова и снова.

Но тело не проходило в отверстие. От ударов голова вскоре расплющилась и стала напоминать нечто непредставимое, о чем нам не хотелось даже и думать. Нас мутило. Но мы продолжали зачарованно смотреть, хоть и испытывали бесконечное отвращение. Мы видели что-то жестокое и полное невероятной жизни, видели всю его беспредельную силу. Здесь, под сокрытой саваном луной, в фосфоресцирующей пустыне экзотических вод, мы видели, как законам человеческим бросало вызов нечто немое, бесформенное, кощунственное; видели работу напряженной, бездумной, самодостаточной материи, подчинявшейся законам, что были старше человека, старше морали, старше греха. Одна жизнь поглощала другую — и делала это настойчиво, без малейших укоров совести, становясь с каждым мигом все более сильной и торжествующей.

И все же твари не удалось протащить тело сквозь шпигат. Она тянула, тащила и в конце концов бросила мертвеца. Ветер утих, и тварь с неожиданным и зловещим всплеском, разжав щупальца, погрузилась в мертвенно-спокойную воду. Мы кинулись вперед и обступили тело. Казалось, оно плавало в реке из белого желе. Оскар приказал принести все необходимое, и мы, как полагается, завернули тело и сбросили за борт. Оскар, правда, механически прочитал из маленького черного молитвенника несколько слов, которые счел подобающими. Я стоял и смотрел в темный люк на баке.

До сих пор не понимаю, как я сумел загнать людей в этот люк. Но я это сделал — с помощью Оскара. Я воочию вижу Оскара на палубе: его голова блестит под луной, вырисовываясь на фоне безмолвной пустыни звезд. Вижу, как он грозит кулаками этим жалким трусам на палубе и выкрикивает команды. А может, ругательства, оскорбления? Помню, что я выступил вперед и присоединился к нему. Должно быть, я поработал кулаками — позже я заметил, что костяшки пальцев были исцарапаны и ободраны, и Оскару пришлось их забинтовать. Странно, что Оскар стерся из памяти, ведь я очень его ценил, несмотря на его странные манеры, большие страстные глаза и вечно растрепанные светлые волосы. Он помог мне загнать людей в носовой кубрик. Он и Бак. Бак, с белым от ужаса лицом и дрожащими губами, не способными толком произнести ни слова!

Мы гнали их, как овец — с той разницей, что овцы порой бунтуют и причиняют немало беспокойства. Мы собрали их всех там, и после обернулись и глянули на израненные мачты, мерно раскачивавшиеся средь мрачного безжизненного спокойствия моря и неба, на провисшие канаты и паруса, на длинные, залитые лунным светом релинги и багровые шпигаты. В кубрике, обращаясь к людям, идиотически бормотал Бак. Затем вода пошла отвратительными пузырями, и мы услышали громкий всплеск.

— Оно поднялось снова, — сказал Оскар. В его голосе звучало отчаяние.

Я сидел у себя в каюте и читал. Оскар перевязал мне руки и ушел, пообещав не беспокоить меня.

Я пытался понять смысл маленьких печатных знаков на белой странице, но они не вызывали никаких образов, никакого отклика. Они отказывались складываться в слова, и я не понимал, были ли глупые фразы, смысл которых я так старался постичь, частью статьи или рассказа. Не помню сейчас названия книги, но кажется, в ней говорилось о кораблях и море, о брошенных моряками судах и опасностях, подстерегавших слишком хитроумных шкиперов. Мне чудилось, что я слышу, как вода бьется о борт корабля, и время от времени доносился громкий всплеск.

Но я понимал, что какая-то часть моего мозга решительно отвергала и тот, и другой звук, и я убеждал себя, что изнурительное нервное возбуждение было лишь физическим и кратковременным, не будучи никак связано с психикой или какими-либо внешними причинами. Мои чувства были в расстройстве и я испытывал теперь естественную реакцию на потрясение, но никакие новые опасности мне не грозили.

Раздался стук в дверь. Я поспешно вскочил на ноги. В эту минуту я даже не вспомнил, что Оскар пообещал никого ко мне не подпускать.

— Что вы хотите? — спросил я.

Я не услышал прямого или удовлетворительного ответа, но за дверью послышался странный булькающий звук, и мне почудился быстрый вдох. Меня жестоко скрутило от жуткого, необоримого страха.

Я с диким ужасом смотрел на дверь, а она вся сотрясалась, как рея во время шторма, и вдруг прогнулась внутрь под ужасающим ударом.

Гулкий удар следовал за ударом, точно какое-то чудовищное тело бросалось на дверь, отступало и, набравшись сил, снова кидалось вперед. Я подавил готовый вырваться крик и только стоял, открывая и закрывая рот. Затем я подскочил к двери, чтобы убедиться, что запер ее на засов. Удовлетворенно ощупал засов и стал пятиться назад, пока не уперся спиной в противоположную переборку.

Дверь выгнулась сильнее и сразу вслед за этим раздался страшнейший удар. Дерево затрещало, раскалываясь, петли застонали. Дверь подалась, рухнула внутрь и вздыбилась на чем-то белом и неописуемом. То, что было под ней, яростно отшвырнуло дверь к стене и поползло вперед с ужасной и все нарастающей быстротой. Это была длинная студенистая конечность, бесформенное щупальце с розовыми присосками, которое скользило или текло ко мне по гладкому полу.

Я стоял, прижавшись спиной к переборке, и лишь хриплое, затрудненное дыхание защищало меня от твари. Но это щупальце, безусловно, ничуть меня не страшилось и все скользило ко мне, длинное и белое. Понимаете, о чем я? А Оскар к тому же забинтовал мне руки, и они превратились в слабые, ни на что не годные отростки. Тварь явно желала добиться своего, и глаза ей для этого были не нужны.

Вместе с ней в каюту проникло невообразимое сладковатое зловоние; оно лишило меня сил еще до того, как щупальца дотянулись до меня. Забинтованными руками я пытался сбросить с себя громадные омерзительные кольца, но мои искалеченные пальцы погружались в студенистую массу, как в мягкую грязь. Эта дрожащая живая материя была словно лишена всякой телесности. Она растекалась под пальцами, и это было ужасно. Растекалась! Руки проходили прямо сквозь нее, и в то же время она была эластичной и, схватив меня, могла сжимать свою хватку. Тварь душила меня. Я задыхался. Я изгибался и выворачивался, но она обвилась вокруг меня и крепко держала, и я ничего не мог поделать.

Помню, как я кричал и звал Оскара, пока не охрип, а потом меня безжалостно потащило по полу, через разбитую дверь и вверх по лестнице. Голова моя билась о ступеньки, когда мы так поднимались, я и тварь. Кажется, у меня из головы текла кровь, три зуба были выбиты. На меня сыпались жесточайшие удары, когда я задевал за края ступенек, рамы дверей и гладкие твердые доски палубы.

Тварь вытащила меня на палубу. Помню, в просвете между бесконечными складками этого непристойно раздутого студня я увидел луну. Я тонул, погружаясь в гущу жирных отвратных колец, которые дрожали, сокращались и трепетали в лунном свете!

Я уже не чувствовал никакого желания бороться и кричать, и мысль об Оскаре и возможном спасении не вызывала у меня никакого восторга. Я начал испытывать удовольствие. Как мне описать это чувство? Меня пронизывала странная теплота, руки и ноги дрожали в необычайном ожидании. Сквозь складки живого желе я заметил большую красноватую присоску или диск, усеянный по краям серебристыми зубами. Я видел, как он быстро опустился и присосался к моей груди. На миг я ощутил отвращение и стал рвать руками окружавшую меня студенистую массу. Было нечто жестокое в том, что это бесплотное вещество даже не сопротивлялось. Можно было без конца царапать и разрывать жирные складки, чувствовать, что они уступают — и прекрасно понимать, что из этого ничего не выйдет. Прежде всего, эту массу совершенно невозможно было ухватить, сжать руками и сдавить. Она просто ускользала, а затем сгущалась снова и твердела: да, она могла по собственной воле сгущаться и растекаться!

Чувство ужаса и отвращения исчезло. По мне пробежала волна восторга, тепла и радости. Я чуть не заплакал, чуть не закричал от удовольствия. Это был высший экстаз.

Я знал, что на самом деле чудовище высасывает из меня кровь своими конвульсивно вздрагивающими, жадными присосками. Знал, что через минуту стану высушенным, как кусок вяленого мяса, но этот неизбежный конец был для меня желанным! Я даже не пытался скрыть свою радость. Я откровенно купался в блаженстве, хотя мне казалось несправедливым, что Оскару придется объясняться с людьми. Бедняга Оскар! Он вечно связывал воедино оборванные концы, сглаживал грубую и отталкивающую реальность, превращал неприкрашенные факты в нечто приемлемое и даже романтическое. Совершенный стоик, уверенный в себе! Я знал это, и мне было жаль его. Отчетливо вспоминаю наш последний разговор. Он неуклюже шел по доку, засунув руки в карманы и зажав в зубах сигарету. «Оскар, — сказал я ему, — я в самом деле не страдал, когда эта тварь присосалась ко мне! Ничуть не страдал. Мне это нравилось!» Он поморщился и почесал голову под своими нелепыми волосами. «Значит, я спас вас от вас самого!» — воскликнул он. Его глаза сверкали, и я видел, что ему хотелось ударить меня, сбить с ног. Больше я Оскара не видел. Он растворился в тенях. Быть может, я поступил бы умнее, если бы тогда удержал его рядом с собой.

Желе вокруг меня, казалось, увеличивалось в объеме. У моей головы толщина его достигала добрых три фута, но я уверен, что сквозь многоцветную призму студня видел луну и качающиеся верхушки мачт. Перед глазами пробегали синие, алые и пурпурные волны, во рту я ощущал вкус соли. Я решил — не без некоторого негодования и чувства оскорбленного достоинства — что тварь окончательно поглотила меня и я сделался составной частью дрожащей студенистой массы. И тогда я увидел Оскара!