В сетях интриги. Дилогия: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Анна поняла, что значат эти слова.

Глаза её раскрылись от ужаса, словно она видела перед собою костлявый облик смерти, вызванный зловещими словами её любимца. Губы совсем побелели, задёргались. С них слабо слетел стон и непонятные слова:

— Господи, вот уж как оно пришло!..

Затем, передохнув, сделав нечеловеческое усилие над собою, понимая всю важность минуты, Анна заговорила почти спокойно и довольно внятно:

— Хорошо… Изготовь указ… принеси… подпишу… Только отдохнуть дай малость… помолиться…

Она закрыла глаза и затихла.

Бирон вздрогнул весь, услыхав такое прямое, твёрдое согласие. Он почти не ждал его и был напуган им почему-то, хотя только и думал, только и стремился к тому, чтобы услышать эти желанные слова. И, словно рассуждая вслух сам с собою, он ласково, почти нежно заговорил, наклоняясь над Анной:

— Ты не бойся, государыня… Я себе не враг! Вот только бы мне себя на первое время оберечь как-нибудь… А там я и скажу той же принцессе: «Берите себе власть. Я не ищу её. Вы с принцем величайтеся, а я служить вам стану по-старому…» На этом мы и помиримся… Видишь, как умно придумано: из врагов — друзей себе сделаю. Я помню старую поговорку: если хочешь получить — дай сперва! Даром — ничего на свете…

Он не договорил. Тяжёлое, громкое дыхание дало знать фавориту, что больная не выдержала напряжения и снова впала в своё обычное полузабытье, полусон.

«Ничего… Пусть передохнет! — решил Бирон, обдумывая усиленно дальнейшие свои шаги. — А эта бумага здесь полежит пока… Пускай придут и помимо меня получат её. Так будет лучше… Надо теперь, пока не поздно, попробовать ещё одно… А завтра… Нет! Не дожить ей до завтра!» — кинув последний взгляд на спящую, решил Бирон и быстро перешёл в соседний покой, отрывисто кинув жене:

— Ступай к государыне… Посиди там! Леди Рондо, может быть, и вы пожелаете! — очень любезно обратился он к англичанке, отдавшей ему низкий реверанс.

Обе женщины поняли, что им надо удалиться отсюда, и поспешно двинулись в опочивальню, прикрывая за собою двойные, тяжёлые двери.

Здесь они, разглядев, что Анна спит, уселись у туалетного столика и скоро обе задремали.

Обе фрейлины ушли туда же по знаку герцога.

Елизавета тоже двинулась было за своими собеседницами, но её остановил голос Бирона:

— Одну минуту, ваше высочество! Мне бы надо было… Я желал… Теперь такой удобный случай…

Обычно решительный и грубоватый голос временщика звучал как-то непривычно мягко; в нём слышались даже почти заискивающие нотки, каких, кроме Анны, никто не слышал у Бирона.

— Герцог желает со м н о ю говорить! — искренне удивилась цесаревна. — Без людей… Не сторонитесь, не избегаете «о п а с н о й» цесаревны… Гм… Видно, что-либо сильно поизменилось на свете!..

— Все осталось по-старому. Только время приспело кой для чего! — уже спокойнее, с обычным достоинством начал Бирон. — Ваше высочество не только чаруете людей женскими прелестями, но и устремляете ум свой в глубину наук. И знаете, что всему бывает своя пора.

— Неужели же моя сестрица призовёт к сукцессии меня, а не малютку-племянника, как дело решено? — живо отозвалась цесаревна. — Не верится что-то… — с насмешливой улыбкой продолжала она. — Хотя ваша светлость и заговорили со мною необычайно любезно.

— Вижу, вы не можете мне поверить, принцесса! — с печальной миной вздохнул лукавый временщик. — Да, так и быть должно. Я сам виноват. Но если бы я вам сказал, что именно я молил государыню не делать так, как она пожелала… Говорил, что для народа много ближе дочь Великого Петра, чем внук позабытого, жалкого Ивана, ребёнок, именем которого станет править в России чужая, иностранная фамилия… Дитя, которое и здоровьем настолько слабо, что почти нет надежды видеть его возмужалым. Значит, придётся ждать других сыновей от того же брауншвейгского принца… А родители — все будут стоять у власти…

— Как вы не любите их! — не удержавшись, уронила цесаревна.

— Я люблю Россию… Смеётесь, ваше высочество!.. Могу ли не любить её. Дикая, тёмная, полунищая страна, холодная и мрачная. Царство кнута и дыбы. Да, да!.. Это говорю я, кто всегда пускал в ход плаху и кнуты, принцесса… Не глядите столь удивлённо и жёстко. Народ ваш не привык ещё к человеческим поступкам. Пока его воспитаешь, подобно нашим, европейским людям, — нужен страх!

— Страх вечно близок к тому, кто нагоняет ужас! Так пишет один умный итальянец, герцог.

— Пока я не страшусь никого, кроме Бога… и себя самого. Да, себя!.. Своей любви… Я сказал, что люблю эту страну, куда судьба забросила меня.

— И довольно высоко, не так ли, герцог.

— Вот, вот! — поняв укол, добродушно согласился Бирон. — Я созданье женской, царственной прихоти, раб случая… Все верно. Но я — человек. У меня горячее сердце в сильной груди. Мы, курляндцы, как наши псы, верны до гроба. Я знаю, так враги порою ругают Бирона: «Курляндский пёс!» А я людей ставлю хуже, чем моих коней, чем собак!.. Те вернее, отважнее, честнее и… благодарнее. Вот почему я верен д о г р о б а моей госпоже.

Она столько сделала мне, моим детям… Я верен и люблю Россию, где нашёл почёт, силу, власть! Где живёт моё самое мне дорогое: моя семья, дети, та единая на свете, кого я, грубый курляндский пёс, любил долго, молча, затаённо!.. Не смея самому себе признаться: к о г о люблю!..

Он умолк, тяжело дыша от притворно скрытого волнения. Но на самом деле хитрец волновался: игра поведена им слишком открыто и смело. Ставка очень велика. Пошлёт ли удачу рок, часто служивший его замыслам?!

Елизавета, обычно находчивая, бойкая на словах, отважная в поступках, тоже была теперь подавлена, почти ошеломлена таким внезапным и грубоватым полупризнанием наложника Анны.