Застывшее время: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Только что мимо пролетели небольшие самолеты. Я бы хотела полететь на таком к тебе. Я ужасно скучаю [подумав, она тщательно вымарала последнюю фразу]. Жаль, что тебя нет с нами. Сегодня я еду к зубному в Танбридж Уэллс с тетей Вилли, а она едет к маме, которая свихнулась. Очень надеюсь тоже ее повидать – я ни разу не видела сумасшедших. Ты так и не ответил насчет карманных денег. Я надеюсь, все образуется – или я попрошу тетю Рейч одолжить мне почтовых марок.

Вот и гонг – время завтракать, так что пойду, пожалуй, хотя нам почти всегда дают невкусные хлопья – похоже, мои любимые с изюмом и орехами в магазине кончились. Тетя Рейч измерила мой рост на двери столовой: с прошлого Рождества я выросла на полдюйма.

Пап, береги себя. Не подхвати там цингу – я читала, для моряков это настоящее бедствие. Если увидишь больного, напиши мне, как он выглядит. О них часто упоминают в книжках, но нигде не объясняется, что это такое. Кажется, от цинги помогает лайм, так что держи под рукой бутылочку сока. Впрочем, это, наверное, устаревшая болезнь вроде чумы.

«28 мая, вторник

Не было возможности написать вчера, потому что мы ездили в Танбридж Уэллс. До станции доехали на машине, а потом сели в поезд, чтобы сэкономить бензин. Со всех станций убрали таблички с названиями. Ужасно, наверное, когда едешь куда-нибудь в первый раз и не ориентируешься. Разумеется, я понимаю – так сделали, чтобы запутать немцев, только разве они станут ездить на наших поездах?

Мне поставили две пломбы; мистер Алабоун велел прийти через полгода. Тетя Вилли была ко мне очень добра. Мы пошли в чайную, ели там булочки и маленький кусочек шоколадного торта, а потом поехали в Форрест-Корт, где лежит ее мама, леди Райдал. Мы купили ей букет цветов – очень красивые тюльпаны, белые в розовую полоску – и мятное суфле. Я спросила, можно ли мне тоже ее повидать, и тетя Вилли сперва не разрешила, но я сказала, что мне очень хочется (не призналась, почему), и тогда она согласилась, только предупредила, что я могу расстроиться. «Она не всегда помнит людей». Сначала мы ждали в холле на первом этаже, потом вышла сестра и повела нас длинным коридором. Пахло мастикой и хлоркой. Тетя Вилли спросила сестру, как мама. Та ответила – по-прежнему, пожилые долго привыкают.

Леди Райдал сидела на постели с кучей подушек за спиной. Волосы, всегда аккуратно забранные в пучок, теперь свисали в беспорядке. В комнате было затхло и немного воняло туалетом. Когда мы вошли, она разговаривала непонятно с кем. Заметив тетю Вилли, она спросила: «А что стало с Брайант? Ты ее отослала, да? Как это жестоко!» Брайант взяла выходной, ответила тетя Вилли, на что леди Райдал возразила: она служила у нее пятнадцать лет и ни разу не брала выходной! Мы показали ей тюльпаны, но они ей совсем не понравились. Тетя Вилли нашла вазу, налила воды из умывальника и поставила цветы на тумбочку возле кровати. Леди Райдал уставилась на меня и спросила, где моя мать? Я не знала, что ответить, кроме как «умерла», но тетя Вилли тихо сказала: «Она думает, что ты – Нора», и тут леди Райдал взорвалась: «Не смей разговаривать, пока к тебе не обратились! Ну где же Джессика! Она бы не позволила держать меня в этом ужасном месте. Никто меня не любит! Чай подают индийский, серебро унесли, огрызаются! Не пускают ко мне Хьюберта, друзей не пускают! Я все знаю – за этим стоит леди Элгар, я им так и сказала, а они не нашлись что ответить! Эта женщина всегда меня ненавидела: мало ей было разрушить карьеру бедного Хьюберта, так она еще и заманила меня сюда и оставила гнить в этом Богом забытом месте! Я им пишу – леди Тадеме, леди Стэнфорд, леди Берн-Джонс, но никто не отвечает, а Джессике я не могу написать, она сменила фамилию…» Она принялась метаться на постели так, что подушки упали на пол. Тетя Вилли попыталась ее обнять, но леди Райдал оказалась удивительно сильной и оттолкнула ее, крича: «И я не хочу пользоваться горшком! Подумать только, со мной смеют заговаривать о таких вещах!» Потом она заплакала, и это было ужасно – таким тоненьким, хнычущим голоском. Наконец тете Вилли удалось ее обнять и успокоить. «Не могли бы вы меня подвезти, – попросила она, – тут недалеко, я живу на Гамильтон-террас, только вот номер забыла, синяя такая дверь… Брайант угостит вас чаем на кухне, и мы позвоним в полицию…» Тут она взглянула на тетю Вилли в первый раз и спросила: «А мы знакомы?» Та ей объяснила, кто она, и достала коробку. «Я привезла твои любимые мятные суфле». Леди Райдал открыла коробку, посмотрела на них и сказала: «Меня мучает ужасное подозрение, что Хьюберт умер, а мне не говорят. Это единственно возможное объяснение, почему он не пришел забрать меня отсюда». – «Да, мамочка, он умер, потому и не пришел». Потом они помолчали немножко, и леди Райдал пожаловалась: «Они ничего не понимают! Мне нужна Брайант, она помнит все номера, без нее телефон бесполезен! Я заказала визитки, но не могу их оставить, а ведь так принято! Я должна поддерживать связи! Какой-то злодей увез меня, хитростью заманил сюда и оставил ни с чем! Жуткий, нескончаемый кошмар…» Она умолкла, глянула на тетю Вилли и спросила совсем другим тоном, тихо и боязливо: «Я что, в аду? Вот так оно, значит, все и есть?» А тетя Вилли снова обняла ее и сказала: нет, совсем нет, и тут в дверь постучали, вошла медсестра, и тетя велела мне выйти и подождать, так что я не знаю, чем дело кончилось.

В такси по пути на станцию тетя Вилли молча курила, а в поезде сказала, что не надо было брать меня с собой – одно расстройство, а я возразила: это не повод. Еще я спросила, почему же леди Райдал не может вернуться домой, раз ей так плохо, а тетя Вилли сказала – бесполезно, она там не останется, плюс ей нужен серьезный уход из-за «несдержания». Кажется, это означает, что ты не можешь дотерпеть до туалета – какой ужас! – а тетя Вилли сказала, ей дают успокоительные, и она со временем привыкнет. Может быть, люди сходят с ума от скуки? Леди Райдал жила безрадостно, ей никогда ничего не нравилось… Но я не стала спрашивать тетю Вилли, она и без того была расстроена. Вместо этого я сказала: «Наверное, она съела суфле после нашего ухода», ведь это просто ужасно – потратить свою норму сладкого на человека, которому не понравился подарок, а тетя Вилли улыбнулась и сказала, что, наверное, я права. Потом она спросила, сколько папа дает мне за пломбы, и я ответила – шиллинг за каждую, и тогда она дала два.

Когда мы вернулись, нам рассказали последние новости: король Леопольд велел бельгийцам сдаться – так они и сделали. Кажется, он не собирается бежать в Англию, как королева Вильгельмина. А еще бабушка ужасно разволновалась из-за тети Сиб: у той начались такие сильные боли, что пришлось послать за доктором Карром. Он осмотрел ее и заподозрил язву, и теперь ей придется ехать в больницу и принимать «бариевую взвесь». Интересно, что это за штука такая? Если за ней надо ехать в больницу, то, наверное, не очень приятно.

Когда мы с Полли вечером делали уроки, к нам зашла тетя Вилли и спросила, сколько аспирина мы купили для тети Сиб. Я думала – один пузырек, но Полли сказала, что два. Тогда тетя Вилли объяснила: судя по всему, тетя Сиб принимала штук десять-двенадцать в день, и от этого у нее разыгралась язва. Полли, конечно, обрадовалась, и мы пообещали, что больше не будем покупать аспирин, раз доктор Карр ее уже осмотрел, но потом я задумалась: а зачем вообще тете Сиб понадобилось столько аспирина? Правда, я не стала обсуждать это с Полли, у нее и без того хватает тревог: отец в Лондоне, Франция пала…

29 мая, среда

Сегодня так тепло и солнечно, что мы с Полли начали распаковывать летнюю одежду. Правда, толку от нее немного: мы обе так выросли, что платья выглядят смешно, и подол уже не выпустить, Эллен его удлиняла еще в прошлом году. А еще платья нам кое-где тесноваты – не скажу где, – мне это совсем не нравится, а Полли воспринимает спокойно. «Нормальный этап развития, – говорит она, – у всех бывает». Никогда не понимала смысл этого выражения: вот если наступит конец света, разве кому-то легче оттого, что он наступил для всех? Скорей бы папа написал! Прошло уже больше двух недель, с тех пор как Зоуи получила письмо. Правда, она не сильно переживает по этому поводу, предпочитает, чтобы он звонил – я тоже, но и тут, конечно, львиная доля разговоров достается ей.

Самолеты теперь летают так часто, что мы уже и внимания не обращаем. Зоуи с тетей Сиб пообещали нам сшить по два новых платья каждой, если тетя Вилли достанет материал. Она повезла нас в Гастингс на машине – вот здорово! – а когда мы вышли на набережную, то услышали отдаленный грохот. Тетя Вилли объяснила, что это стреляют из орудий. На набережной было полно народу – люди стояли, опираясь на перила, и вглядывались в даль. Разумеется, Францию оттуда не разглядишь, и поэтому гул орудий звучал еще страшнее. На море был полный штиль, но никаких кораблей не видно. Потом тетя Вилли сказала: «Что ж… И через сто лет все будет по-прежнему» – единственная ее дурацкая фраза за весь день.

В магазине тетя велела выбирать «в разумных пределах»: видимо, это означает, что, если ей не понравится наш выбор, нам ничего не купят. Полли хотела розовое: тетя Сиб всегда одевает ее в синее и зеленое под цвет волос. «А мне кажется, розовое с рыжим прекрасно сочетается», – сказала она и выбрала пике цвета клубничного мороженого и сиреневый хлопок в мелкий цветочек. Я не придумала, что выбрать, поскольку совсем не интересуюсь одеждой, не люблю всякие рюши-оборки. Я попросила Полл выбрать за меня – ей это нравится. Она нашла какой-то «гринсбон» – зеленовато-серый или серовато-зеленый в тонкую клетку, а еще белый в желтую полоску. Тетя Вилли похвалила выбор и взяла по четыре ярда каждый. «Может, придется растягивать надолго», – сказала она.

Потом мы зашли в аптеку, и тетя Вилли купила активированный уголь для тети Сиб и миленький фонарик для мисс Миллимент: на прошлой неделе та пробиралась к своему домику в темноте, поскользнулась и упала – на чулках осталась кровь, но она даже не заметила. Мы с Полл решили, что она спит прямо в чулках – очень странно!

После аптеки зашли в книжный магазин, и добрая тетя Вилли разрешила нам купить по одной книжке не дороже двух шиллингов. Я взяла рассказы о привидениях М. Р. Джеймса, а Полли…

Папа звонил! Разговаривал со мной целых шесть минут! Сказал: «Не обращай внимания, когда начнет пищать, я очень хочу с тобой поговорить». Его почти перестало тошнить – наверное потому, что много времени провел на море и уже привык. Говорит, в этот раз получил целую кучу писем – даже одно от Невилла. Я пожаловалась, что очень трудно писать интересные письма из дома, где ничего не происходит, а он сказал, что я пишу ужасно интересно и надо продолжать в том же духе. Насчет карманных денег – одобрил, велел передать тете Рейч. Я спросила, когда ему дадут отпуск – не знает. Сказал, что скоро отплывает, а по возвращении обязательно позвонит еще. Я спросила, как он думает, можно ли сойти с ума от скуки; он сказал, что не знает, и удивился, почему я вдруг интересуюсь. Я рассказала про леди Райдал, а он ответил – может, я и права. Потом он изобразил звук, который издают довольные жизнью эсминцы – что-то среднее между уханьем и гудением, ужасно смешно. А чем они это делают, спросила я, и он ответил – мной, конечно, и мы засмеялись сквозь гудки. Потом он просил, как обычно, заботиться о Зоуи, и я заверила, что стараюсь, но он не услышал и продолжал насчет родов в его отсутствие – мол, тяжелое время для нее. Я сказала, что она выглядит вполне безмятежной и покорной судьбе, и это его успокоило. Я спросила, как идут дела на фронте, и он сказал – пока не очень, однако он уверен, что «прилив изменится». Я представила себе немцев в виде надвигающейся волны – страшновато; пожалуй, не стану рассказывать об этом Полли. Потом он захотел поговорить с бабушкой, и я попросила Полли ее позвать, и пока она ходила, папа сказал: «Помни, я тебя очень сильно люблю», и я сказала – я тоже. Тут подошла бабушка, и он пожелал мне сладких снов – очень глупо с его стороны, ведь было только половина седьмого. Странно… Я так долго ждала, когда он позвонит или напишет, а теперь, после того, как мы поговорили, мне стало грустно и немножко страшно. Осталась еще целая куча вещей, о которых я ему не рассказала: по отдельности они кажутся мелкими и незначительными, но я все равно хотела о них рассказать. Время идет, события накапливаются день за днем, неделя за неделей; так, глядишь, через год он меня и не узнает совсем! Для него все иначе, потому что взрослые почти не меняются – мне так кажется. Если это правда, то когда же человек обретает «законченную форму»? И можно ли ее выбирать?

После его звонка я немного поплакала. Я не собиралась об этом писать, но раз уж так вышло… Я долго по нему скучала, потом вдруг услышала его голос и теперь больше не слышу – это очень тяжело. Наверное, секс снимает напряжение в любви. Разумеется, я не собираюсь спать с отцом, но могу себе представить, что это успокаивает».

Тут ее в который раз посетила смутная догадка о том, что «спать вместе» означает не только «спать в одной постели», но как она ни пыталась, так и не смогла придумать, что же еще. И узнать-то не у кого! Мисс Миллимент, похоже, эта тема неинтересна. Клэри пыталась осторожно расспрашивать, но ответы получала неопределенно-уклончивые: дескать, оставляя в стороне биологический аспект – а она не преподает биологию, – данный вопрос лучше изучать на практике (в свое время), чем обсуждать – это не принесет никакой пользы.

Итак, ничего другого не остается, кроме как найти подходящий объект и влюбиться, чтобы выяснить все самой.

После этого интерес к дневнику пропал на несколько дней.

«31 мая, пятница

Тетки уехали в Танбридж Уэллс: тетя Сиб – в больницу делать рентген: для этого надо выпить бариевую взвесь (такая густая меловая кашица), и тогда на снимке будет видно, есть ли у нее язва. А бедная тетя Вилли – навестить свою мать. Они взяли с собой мисс Миллимент – ей нужны очки получше. Зоуи сшила мне платье в желтую полоску; вроде нравится, хотя выгляжу глуповато. Еще Зоуи сказала, что надо купить белые сандалии, но мне и в парусиновых туфлях неплохо. У нас довольно жарко, и самолеты разлетались. Я понимаю, неделя выдалась необычная, но не могу придумать, что бы такого написать. Мы по-прежнему едим завтрак, обед, ужин, делаем уроки и отдыхаем (ха-ха!). Они всегда находят нам работу поскучнее. Сегодня Тонбридж с Макалпайном пилили дрова, а нас заставили возить их на тележке в гараж. В поленьях много жучков и мокриц, и Полли тратит кучу времени, выковыривая их и отпуская на свободу, хотя они и так могут умереть естественной смертью еще до того, как поленья пойдут на растопку.

Из Франции эвакуируют людей, но их же там целые тысячи, и много раненых, так что это, наверное, ужасно сложно. В Милл-Фарм освобождают места под раненых солдат.

М. Р. Джеймс оказался довольно интересным: пишет так, будто на нем всегда надет темный костюм – невозможно представить его без пиджака. Его рассказы пугают ровно столько, сколько нужно.

Фу, ненавижу вязать! А Полл, наоборот, нравится, и, конечно же, у нее получается гораздо лучше.

Главная сложность с дневником – его надо вести постоянно. Полли свой давно забросила, зато каждый день читает «Таймс» – если бы она вела дневник, то у нее вышел бы подробный отчет о том, что происходит – всего в семидесяти милях от нас, по ее словам. Еще говорит, что иногда слышит пальбу из орудий, но она специально прислушивается – может, это всего лишь плод ее воображения».

Тут Клэри опять остановилась. Легко говорить «мы пишем историю», как выразился Тонбридж в разговоре с миссис Криппс (она случайно услышала, когда вышла на кухню за стаканом горячей воды для мисс Миллимент), но что, собственно, происходит? И главное, ради чего все это? Если ты ничего толком не понимаешь, невозможно испытывать какие-то сильные эмоции, чтобы потом записывать их в дневник. Клэри чувствовала только одно – она скучает по отцу и беспокоится за него (а вдруг его ранят или потопят торпедой?). Может, у всех так? Переживают за единственное понятное им, а остальное в тумане…

И Клэри устроила опрос. Решено было начать со слуг, поскольку они хотя бы останавливаются и отвечают. Эллен, купавшая Уиллса, была уверена, что все солдаты вернутся домой, и надо надеяться на лучшее. По мнению Айлин, нужно помнить, что у нас есть флот, а люди вроде Гитлера всегда заходят слишком далеко, береженого Бог бережет. Миссис Криппс сказала, что «Гитлер зарвался», и «возьми хоть наши ВВС», прибавив загадочную фразу: «Как взлетело, так и упадет». Дотти, застилавшая постели, только повторила слова миссис Криппс: «Гитлер совсем зарвался». Когда я ее спросила, что она чувствует, Дотти ужасно озадачилась: видимо, ее ни разу в жизни об этом не спрашивали. «Вот уж не знаю», – сказала она, сдергивая покрывало, как учила Айлин, и аккуратно складывая уголок к уголку. Бриг велел ей не забивать этим свою хорошенькую головку. Его как раз стригла тетя Вилли: должно быть, очень трудная задача, поскольку волос осталось немного. Тетя Вилли сказала, что стоит положиться на мистера Черчилля. Все это ужасно, вздохнула тетя Рейч, «но ты не волнуйся так за папу, ягодка» – и тому подобное. Похоже, никто из них ничего толком не знал – или не мог (не хотел?) ей рассказывать. Клэри сдалась, исключив из опроса Полли, чтобы не расстраивать ее лишний раз. Однако тем же вечером, когда они медленно готовились ко сну, Полли вдруг спросила:

– Как ты думаешь, что будет, если немцы нас завоюют?