Застывшее время: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Ты сама-то в это веришь?

– Не знаю. Но Эдвард сказал Руперту, что лучше всего в их ситуации поскорее сделать нового ребенка, и Руперт вроде как согласился, так что – возможно.

– Ох, тогда хорошо.

Сибил не стала говорить, что Руперт спрашивал мнение Хью. Тот посоветовал дать Зоуи полгодика, чтобы она справилась с потерей, и Руперт счел эту мысль отличной, но Вилли поймала ее взгляд и произнесла:

– Подозреваю, что он и к Хью обратился и получил прямо противоположное мнение?

– Как ты угадала?

– Это же наш старый добрый Руп, – отозвалась Вилли, убирая со стола чайные приборы.

– И все же я считаю, что лучше бы он спросил саму Зоуи.

Зоуи поручили собрать сливы, которых и так уже хранилось в изобилии, «но нельзя позволить им пропадать», как сказала тем утром Дюши, «поэтому, Зоуи, дорогая, если сумеешь обобрать все деревья в саду, мы полакомимся сливовыми пирогами, а остальное законсервируем. И будь осторожна – там вьются осы». Зоуи взяла самую вместительную корзину из тех, что смогла найти в теплицах, и маленькую лесенку, которую приволокла к садовой ограде, а затем принялась методично собирать плоды с каждого выращенного шпалерным методом дерева. Такое занятие ей нравилось больше, чем вышивать вместе с тетушками или сочинять еженедельное бессмысленное письмо матери, которая отправилась на неопределенный срок погостить у подруги на острове Уайт. С прошлого года Зоуи старалась быть к матери добрее, уделять ей больше внимания, но зачастую получалось просто вести себя не так зло, как раньше. А с июня, потеряв ребенка, Зоуи погрузилась в такую всепоглощающую апатию, что ей проще было оставаться в одиночестве. Наедине с собой не приходилось бодриться, терпеть сочувствие или любезность, которые либо раздражали, либо вызывали слезы. Зоуи казалось, что теперь она всю жизнь будет вынуждена мириться с незаслуженными знаками внимания, выдавать неискренние ответы, постоянно выставлять себя в неправильном свете и, как она уже предвидела, якобы «оправляться» от того, что все, кроме нее самой, воспринимали как естественную трагедию. Беременность оказалась ровно такой тяжелой, как Зоуи себе и представляла. Ничего из того, что ей рассказывали, не сбылось. Утренняя тошнота, которая должна была продлиться всего три месяца, так и не прекратилась, да и случалась не только по утрам. Последние четыре месяца спина болела настолько, что Зоуи никак не могла найти удобную позу, а по ночам ей приходилось каждые два-три часа просыпаться и идти в туалет. Лодыжки опухли, в зубах появлялись бесконечные дырки, и впервые в жизни она испытывала одновременно скуку и тревогу, причем в равных пропорциях. Всякий раз, когда ей становилось действительно скучно, а заняться чем-нибудь интересным не было сил, Зоуи охватывала тревога. Если это ребенок Филипа, будет ли он похож на отца? Мгновенно ли поймут окружающие, что отец – не Руперт? Как она сама будет относиться к ребенку, зная, чей он на самом деле, и притворяясь, что он от Руперта? От этих мыслей на нее всякий раз накатывало невыносимое желание кому-то все рассказать, сознаться и понести наказание. Может, даже не получить прощение, но хоть кому-нибудь открыться. Но Зоуи удавалось сдержаться. Она была слишком подавлена, и ей даже в голову не приходила мысль о том, что это вполне мог быть ребенок Руперта. А ведь он так нежен с ней! Его ласка, терпение и любовь оставались неизменны на протяжении всех ее мучений с тошнотой, частых слез, приступов уныния и жалости к себе, вспышек раздражительности (да как он может ее понимать, ведь он ни черта не знает?) и многократных извинений за свою бесполезность (такое случалось, когда чувство вины казалось ей наиболее тягостным). Руперт терпеливо поддерживал ее, пока она наконец не родила у них дома под присмотром акушерки, к которой всегда обращались члены их семьи. После долгих, наполненных страшной болью часов Руперт, пробывший с Зоуи все это время, наконец вложил ей в руки сверток: «Вот, моя милая девочка. Разве он не прекрасен?» Она опустила взгляд на головку с черными волосиками, обрамленную белой шалью с кружевом, которую связала Дюши. На сморщенное желтое личико – ребенок родился с сильной желтухой. Зоуи уставилась на высокий лоб, длинную верхнюю губу… и все поняла. Она посмотрела на посеревшего от усталости Руперта и закрыла глаза, чтобы сдержать жгучие слезы, не в силах вынести искренность его тревоги, заботы и любви. И это было наихудшее мгновение. Зоуи не представляла, как ей придется смотреть на его гордость и счастье. «Я страшно устала», – произнесла она. Вышло похоже на стон. Акушерка забрала ребенка и сказала, что Зоуи должна хорошенько отдохнуть. Руперт поцеловал ее, затем она осталась одна. Лежала, неподвижная, неспособная заснуть от мысли, что теперь навеки останется скована снедающей ее ложью: то крошечное, чуждое ей существо будет расти, становиться все более похожим на Филипа, которого к тому времени Зоуи уже возненавидела. Пришло жуткое осознание – свободу ей даст лишь смерть ребенка. Или моя, думала Зоуи, ведь желать погибели себе, а не другому созданию было чуточку правильнее. А затем не прошло и недели, как ребенок действительно умер. Он с самого начала оказался болезненным и все никак не поправлялся. Не хотел пить молоко матери, которого у нее было в избытке, а если и пил, то сразу срыгивал. Почти не спал, все время бессильно плакал – колики, как говорили, – а потом акушерка сказала что-то про заворот кишки, мол, у малыша в любом случае не было шансов выжить. О смерти ребенка – Зоуи отказалась придумывать ему имя – ей сообщил Руперт, и его горе стало последним ужалившим ее шипом, прежде чем ее окутало неуютное спокойствие. Все кончено. Потом ей пришлось многие дни терпеть страшную жажду и боль, пока молоко не иссякло, оставив на ее прекрасной груди, которой Зоуи так гордилась, растяжки. Но это ее не волновало. Ее больше вообще ничего не волновало. Принимать собственное облегчение было опасно – разве она не желала смерти ребенка? Поэтому Зоуи продолжила скрывать то единственное, что хотела бы рассказать одному тому, кто ее любил. Восстанавливалась она долго – все время чувствовала усталость, спала ночами и дремала днем, просыпаясь изможденная своим оцепенением. Ее окружало заботой все семейство, однако, на удивление, достучаться до нее сумела лишь Клэри. Однажды Зоуи проснулась в гостиной на диване, где задремала, и обнаружила рядом Клэри, которая осторожно опускала на столик поднос с чаем. Она приготовила еще и лепешки-сконы, по ее словам, первый раз в жизни, поэтому не знала, хороши ли они на вкус. Увы, они оказались твердыми как камень и неожиданно увесистыми.

– Главное – внимание, – машинально проговорила Зоуи.

Подобный акт доброй воли казался ей сомнительным, однако Клэри ответила:

– Внимание приятно, но ведь важно то, зачем люди его проявляют и что при этом думают. Вообще, хорошо, что окружающие не знают кучу твоих мыслей. Например, я раньше желала тебе смерти. Но все в порядке, я больше такого не хочу. Да, это ужасно с моей стороны, хоть я и думала так редко, конечно. Но тебе стало бы хуже, если бы ты узнала. Понимаешь, я ненавидела тебя за то, что ты не моя мать. Но теперь я жутко рада, что ты никогда не пыталась ее заменить. Я думаю, для меня ты скорее подруга.

Глаза Зоуи наполнились слезами – а ведь она неделями не плакала! – и Клэри тихонько присела на стул около низкого столика, глядя на нее с теплотой и уверенностью, которые подарили Зоуи самое настоящее облегчение. Не надо было ни останавливать поток слез, ни объяснять их, ни извиняться, ни лгать. Когда Зоуи не смогла найти платок, Клэри протянула ей салфетку, которую вытащила из-под посуды, слегка разлив молоко, а потом произнесла:

– Просто вот в чем дело: у матери может быть сколько угодно детей, а у детей мать – всего одна. – Клэри стерла со стола капельку молока кончиком пальца и облизнула его. – Надеюсь, ты не думаешь, что я хочу преуменьшить твою потерю. Я только имею в виду, что оправиться можно после почти чего угодно. Эдакая удивительная способность. Поэтому такие, как Гамлет, так сильно боялись ада. Ему нет конца, и лично я в него не верю. Мне кажется, в жизни все меняется, а после смерти – просто прекращает существовать. Может, в будущем я и передумаю, но времени у меня полно. И даже у тебя его предостаточно, ведь тебе только двадцать четыре, всего на десять лет больше, чем мне.

Вскоре после этого ее позвала Эллен – ликвидировать беспорядок, который Клэри развела на кухне.

– Прости за сконы, – сказала она, забирая поднос. – Тесто было вкусное, а потом что-то пошло не так. Ума не приложу, почему они не получились.

Клэри ушла, а Зоуи осталась лежать и размышлять о том, что было сказано – и не сказано тоже, – но как только вспомнила фразу «Я думаю, для меня ты скорее подруга», то снова расплакалась. У нее никогда не было друзей.

После того разговора Зоуи приняла несколько решений: например, поискать новый дом (ведь они так и не переехали – отчасти из-за ее беременности, а отчасти из-за отсутствия необходимых средств, хоть в семейной компании Руперту и платили существенно больше, чем в школе) и чем-то развлечь Руперта. Но тут возникли сложности с Эллен, которая, раз дети отправились на учебу, теперь занималась приготовлением пищи, но умела стряпать лишь незамысловатую детскую еду, совершенно не подходящую к утонченным вкусам Зоуи. В итоге из ее идей ничего не вышло, однако Зоуи это почему-то не волновало. Иногда она думала, что, может, ей необходимо решиться на нечто более серьезное или трудное. Впрочем, эти мысли казались ей одновременно и масштабными, и расплывчатыми, непостижимыми для ее разума, и Зоуи боялась, что даже если и осознает их в полной мере, то они окажутся для нее неосуществимыми. В некоторых отношениях ей стало проще. Она больше не злилась на Клэри и Невилла – они все равно отнимали у Руперта не так уж много времени и внимания. Невилл, который теперь ходил в дневную школу, держался от Зоуи на почтительном – с эдакой прохладцей – расстоянии, предпочитал разговаривать с Эллен или с отцом. Ситуация с Клэри была иной. Зоуи чувствовала, что Клэри искренне старается, что у нее благие намерения и она всегда восхищается ее новой одеждой. В ответ Зоуи попыталась помочь падчерице с внешним видом, однако, кроме единственного вечернего платья, которое она специально для нее пошила, Клэри ничего не заинтересовало. Во время совместного похода по магазинам Клэри тоже ничего не понравилось. «Чувствую себя в ней глупо», – заявила она, когда Зоуи нашла совершенно очаровательную саржевую матроску с медными пуговицами. Ладно, решила Зоуи, все равно Клэри постоянно дырявит, рвет и пачкает вещи чернилами, да и растет очень быстро. Ни капли не бережет одежду, как говорила Эллен, которой приходилось ее бесконечно стирать, гладить и чинить.

В том, что касалось Руперта, Зоуи пребывала в подвешенном состоянии. Она всегда принимала его чувства к ней как должное. Руперт считал ее красивой и желанной, значит, он ее любил. Но за прошлый год она перестала таковой быть и стыдилась как своего отвратительного вида вместе с постоянными позывами тошноты, так и доброты Руперта. Да, Зоуи хотелось, чтобы он ее обожал, но это – Зоуи знала, как никто другой – было невозможно: в беременных нечего обожать. Она даже не желала заниматься с ним любовью, и как только Руперт это заметил, сразу прекратил попытки: «Это совсем неважно». Совсем?..

Когда у детей начались каникулы, Зоуи согласилась отправиться в Суссекс. Она даже не возражала против того, что у Руперта из-за новой работы уже не было столько свободного времени и он, как и его братья, мог взять лишь пару недель отпуска да приезжать по выходным. Зоуи было проще оставаться в одиночестве. Она много читала, в основном романы – Гладис Бронвин Штерн, Этель Маннин, Говард Спринг, Анджела Теркелл, Мэри Уэбб, Мазо де ла Рош, но в первую очередь – если ей удавалось их найти – биографии королевских любовниц. Взялась и за Агату Кристи, а вот Дороти Сэйерс у нее не пошла. Прочитала «Джейн Эйр», затем начала «Грозовой перевал», но совершенно его не поняла. С тех пор как Зоуи оказалась в сельской местности, ей, как ни удивительно, легче всего было находиться в обществе Дюши, которая однажды попросила Зоуи заняться цветами. Раньше отношения со свекровью состояли для Зоуи из учтивых реверансов и ее собственной, излишне осторожной вежливости. Однако этим летом Зоуи временами замечала во взгляде Дюши задумчивое тепло, которое ей нисколько не докучало, ведь оно не нуждалось в ответной реакции. Осознав, что предложение насчет цветов – это шаг навстречу, Зоуи старалась изо всех сил и даже начала получать удовольствие от процесса, в котором весьма преуспела. Собирая цветы вместе с Дюши, Зоуи запоминала названия разных сортов роз, а позже, по ее просьбе, Дюши научила ее еще одному умению – украшать одежду оборками. О ребенке Дюши не вспоминала. Зоуи беспокоилась, что в тесном общении они могут все же затронуть эту тему, и прямой честный взгляд собеседницы заставит ее сказать то, чего она не желала. Но свекровь даже не намекала, что ей следует родить снова. А ведь эта мысль, которая иногда казалась Зоуи единственным возможным будущим, давила на нее тяжким грузом – невысказанная, но почему-то слишком явная. В семье Казалет жены рожали детей, причем нескольких – вот то, чего от них ждали. Ни Сибил, ни Вилли, судя по всему, совершенно не разделяли ужас Зоуи. Они были счастливы испытывать весь набор материнских чувств, не обращая внимания на то, что происходило с их телами, на боль и неудобства. Более того, они неизменно были довольны результатами, а вот Зоуи считала младенцев несколько отвратительными, а большинство детей – пока те не достигали хотя бы возраста Клэри – надоедливыми. Эти чувства держали ее в плену, сковывали в тисках. Зоуи – не такая, как остальные жены, и если год назад она ощущала свое превосходство – ведь она красивее, а значит, интереснее, – то сейчас она казалась себе гораздо ниже их. Трусихой, выродком – тем, кого они с ужасом бы изгнали из своих рядов, если бы только догадались. Поэтому Зоуи пряталась за своим периодом восстановления, за отсутствием сил и за постепенно тающими отношениями с Рупертом, страшась одновременно и того, что он ее любит слишком сильно, и того, что не любит совсем. По крайней мере, он так и не спросил, хочет ли она нового ребенка.

К обеду (все той же субботы) Невиллу и Лидии прискучило наблюдать, как красят крышу теннисного павильона, и они решили покинуть свой пост.

– Они нас никуда не посылают, – расстроился Невилл.

А потому, направляясь на обед в Грушевый коттедж, они решили больше не возвращаться к павильону.

– Заберемся подальше ото всех, – подчеркнула Лидия, когда они побрели домой. – А то раскомандовались!

– А разве они не всегда такие?

– Там, конечно, Эллен сразу потащит нас гулять с этими скучными Уиллсом и Роландом.

– А мы ей скажем, что нас ждут в Хоум-Плейс. Она же не знает.

– И чем мы займемся на самом деле?

– Об этом после обеда. Как только сможем улизнуть, скажи, что побежишь со мной наперегонки в Хоум-Плейс.

Позже, наевшись рыбного пирога и пудинга с вареньем, они осуществили задуманное. Однако, как только они скрылись из виду взрослых, Лидия захотела узнать план Невилла. Тот его не успел придумать и поэтому злился.