— Я, не правда ли, имею честь говорить с превосходительной госпожой Квашниной?
— Да.
— По поручению господина Исаака, имею честь...
— Ну, я так и знала, что он прислал исправить свою вчерашнюю ошибку! — вскрикнула Серафима Ивановна, прерывая пристава. — Давайте скорее ожерелье...
— Позвольте заметить, сударыня, что ваше превосходительство изволите заблуждаться. Господин Исаак никакого ожерелья мне не поручал; а вот он представил ко взысканию вексель на ваше превосходительство, вексель в двенадцать тысяч ливров, и на меня возложена печальная, но необходимая обязанность попросить вас о немедленной уплате по этому бесспорному документу.
— Знаю! Это та бумага, что Гаспар и Исаак заставили меня подписать дней десять тому назад, но ведь платёж по ней назначен через четыре месяца. К тому времени я вышлю деньги.
— Документ — до востребования, сударыня. Господин Исаак, проведав, что ваше превосходительство изволите собираться за границу, обратился за удовлетворением к суду, а суд предписал мне получить это удовлетворение немедленно.
— А если я не хочу платить такому мошеннику, как Исаак, если вы узнаете, что он дал мне не двенадцать, а десять тысяч, что он дал мне их обрезанными червонцами и что он вычел проценты, — за четыре месяца вперёд?..
— Смею заверить, ваше превосходительство, что это меня не касается. Предписание суда ясно и положительно.
— А если я знать не хочу предписаний вашего суда?!
— Если вашему превосходительству неугодно будет согласиться на немедленное исполнение судебного приговора, то я с сокрушённым сердцем должен буду приступить к описи и к аукционной продаже движимости вашего превосходительства.
— Ну а если я докажу, на суде докажу, что и Гаспар, и Исаак, и Гутманн — отъявленные плуты и воры. Если я докажу, что не дальше как вчера они ограбили меня самым наглым образом: вместо сорокатысячного ожерелья они подсунули мне вот это кольцо... Если я докажу всё это, то неужели и тогда ваши суды не повесят этих бездельников?
— Всенепременнейше повесят; в этом ваше превосходительство не должны иметь ни малейшего сомнения: вашему превосходительству стоит только подать жалобу в судебную палату, и всех дерзнувших посягнуть на собственность вашего превосходительства перевешают; я даже могу рекомендовать вам очень искусного адвоката... Нам запрещено рекомендовать адвокатов, но для вас я готов преступить некоторым образом это слишком несправедливое запрещение; кому ж, коль не нашему брату, известны самые лучшие адвокаты?..
Положение Серафимы Ивановны становилось чрезвычайно критическим: из полученных ею от Чальдини десяти тысяч ливров у неё, по выкупе мнимого ожерелья, оставалось меньше трёх тысяч, а с неё требуют двенадцать, и требуют немедленно. Не отдать — продадут всё с молотка, а там в одном носильном платье перебирайся хоть на мостовую.
Как ни уговаривала, как ни упрашивала она пристава, ей удалось, — и то после долгих с его стороны колебаний, — добиться только того, что он покуда удовольствуется её письменным обещанием не выезжать из дому до уплаты всех двенадцати тысяч сполна.
Само собою разумеется, что устранение колебаний учтивого пристава не обошлось ей даром. Чтоб успокоить его возмутившуюся совесть, она предложила было двенадцать ливров, но означенная совесть могла окончательно успокоиться только тогда, когда владелец оной получил десять луидоров.
Зато поклоны пристава сделались ещё ниже прежнего, и предложения им услуг всякого рода так и посыпались одно за другим.
— Вот какой услуги попрошу я у вас, — сказала Серафима Ивановна, — поезжайте как можно скорее на улицу Ришелье, в гостиницу «Испания» и попросите ко мне, — тоже как можно скорее, — доктора Чальдини. Да, кстати, пришлите мне вашего адвоката. Вы понимаете, что это гнусное дело с ожерельем я не могу оставить без последствий. Надеюсь на вас, если и вы меня обманете, то я уж и не знаю, что мне думать о здешних людях! Кажется, вам не за что и незачем меня обманывать...
Серафима Ивановна, горько плакала, говоря это, и жалка же была она. Право, жалка!.. Так всегда бывает: обижай, тиран, беспощадно всех, кого можешь обижать и тиранить безнаказанно; а приди своё горе, хоть сносное, хоть денежное, и куда как трудно перенести его на себе; куда как трудно признать его заслуженным.
ГЛАВА VI
НАКОНЕЦ В СОРБОННЕ
Чальдини очень удивился, увидев перед собой судебного пристава, низко раскланивающегося и с большим жаром говорящего. Из всех речей его он понимал только слова: мадам Квашнина, но чего пристав желал от неё и зачем он так подробно о ней рассказывал, — этого Чальдини отгадать никак не мог. Ему пришло в голову, что пристав желает иметь адрес Квашниной, и он показал ему этот адрес в своей записной книжке.
— Да, да! Конечно, — сказал пристав, — поедемте скорее!
К счастию, в гостинице, где остановился Чальдини, большая часть прислуги умела говорить или по-испански, или по-итальянски. Французский язык не был тогда таким обязательным, как он сделался теперь, и испанские гранды, заезжавшие в гостиницу «Испания», так же мало стыдились говорить с французами через переводчика, как ныне постыдился бы французский вельможа, приехавший в петрикеевский трактир и не умеющий без переводчика заказать себе обед.
Переводчик явился в лице помощника дворецкого, Жерома. С первых же переведённых им слов пристава Чальдини понял, что ему надо поспешить на помощь к Серафиме Ивановне.
Он застал её чрезвычайно унылой и в самом смиренном расположении духа: без крика и без брани, но с горькими слезами, не сдерживаемыми даже присутствием слуги-переводчика, рассказала она доктору все свои новые несчастия.
— Конечно, — прибавила она, — я могу выиграть процесс. Я должна его выиграть, если здешние суды имеют малейшее понятие о справедливости; но на это нужны и деньги, и время; а у меня ни денег, ни времени нет. С меня требуют сейчас же двенадцать тысяч ливров, а у меня с небольшим три осталось. Посоветуйте, что мне делать, доктор: не даст ли Лавуазье под ваше поручительство?
— Скажите синьоре, Жером, что я в состоянии помочь ей, не прибегая для этого к займу у господина Лавуазье: мои деньги лежат в его конторе; я напишу несколько слов его приказчику Бианки, сделаю надпись на векселе, и пусть пристав хоть сейчас же едет за получением требуемых с синьоры Квашниной двенадцати тысяч.
Услыхав, что по простой надписи, сделанной доктором на векселе, вексель мгновенно обратится в пятьсот луидоров[68], пристав с благоговейным восторгом осмотрел этого чудотворца и мысленно решил, что он если не волшебник, то по крайней мере принц крови, так, ради шалости, нарядившийся в чёрный докторский костюм. Чальдини сел писать. При каждом росчерке его пера поклоны пристава, онемевшего от избытка уважения, делались всё чаще и чаще, всё ниже и ниже. Последний поклон, чуть ли не земной, сделан был одновременно с последним росчерком на векселе.
В том, что уплата по надписи принца Чальдини будет сделана, пристав, с опытностию своей в людях или, вернее сказать, с чутьём своим на денежных людей, сомневаться не мог. «Какая бы неволя, — думал он, — его королевскому высочеству беспокоиться давать свою подпись и делаться солидарным плательщиком по векселю, за который, без этой подписи, он не отвечал бы...»
По уходе пристава Серафима Ивановна, вся ожившая, обратилась к переводчику:
[68] Нарицательная цена луидора была всегда 20 франков или 20 ливров, в комерции, между частными покупателями и продавцами, он принимался за 24 ливра.