— Погодите, не надо свечки. Слушайте, вы нынче ночуете здесь, в этой комнате... Слышите ли?
«Вот оно куда повернуло! — подумал Гаспар. — А я-то так боялся!.. И чего я, право, боялся...»
— Сударыня, я так сча...
— И завтра чуть свет, — прибавила Серафима Ивановна, — мы вместе едем в Амстердам. Ведь он в Амстердаме?
— Кажется, не совсем в Амстердаме...
— Всё равно — мы его отыщем! Помните: дуэль насмерть!
— Ещё бы не насмерть, — отвечал гасконец, — я иначе и не умею, и счастливейшая минута моей жизни будет та, когда я за вас умру!..
— Вы не умрёте, Гаспар. Он умрёт; вы храбры, а он трус; ведь такие низкие люди, как он, должны непременно быть трусами? Не правда ли? Да что ж вы не отвечаете?
— Конечно, несравненная Серафима... мадам Серафима, хотел я сказать. Конечно, я смело могу похвалиться... — «Смелее! — прибавил Гаспар про себя, — Она, чёрт возьми, право, прехорошенькая, глаза так и сверкают, всю её так и коробит! Полненькая она немножко, ну да тем лучше... Завтра об Амстердаме и помину не будет, утро вечера мудренее. Да не худо бы подумать о задаточке: до ночи ещё далеко, а она недаром приутихла о свечке. Не боится, видно, сумерек...»
— Что вы бормочете?
— Я всё думаю об этом чудовище: ну как, имея возможность обладать таким сокровищем, таким кладом, таким неземным существом, такими сверхъестественными прелестями, и вдруг связаться с женщиной, которая вся не стоит ноготка этого ангела; да ещё писать ей страстные письма и называть её именами, которые по праву принадлежат одной божественной Серафиме...
— Вот они, эти отвратительные письма. Смотрите!..
Серафима Ивановна подбежала к камину, и, к немалой радости сочинителя их, пламя в одну минуту охватило пачку с нежными письмами.
— А ожерелье где? — спросила божественная Серафима.
— Ожерелье? Я не захватил его, то есть, коль хотите, я вынул его из секретного шкафа, но сюда не привёз, боялся потерять его, да и думал, что после такой катастрофы...
— Вы вечно вздор думаете, поезжайте сейчас же и привезите его.
— Изволите ли видеть, сударыня, с таким богатым убором разъезжать по Парижу очень опасно... Не менее опасно держать его и на квартире... Поэтому я свёз его к господину Исааку на сохранение. У него так и разбежались глаза, он с первого слова предложил мне за него пятнадцать тысяч ливров и долго уговаривал меня продать его; но я и не подумал согласиться, а взял у него, для верности... триста луидоров, которые и намереваюсь послать Дэниелю, разумеется, не иначе как при самом дерзком письме... Завтра же велю напечатать это письмо в газете, и весь Париж, вся Франция, вся Европа узнают...
— Вот вздор-то! Вы хотите послать триста луидоров этому неблагодарному?! Да вы просто с ума сошли! Давайте их сюда! Мне кажется, что после всего, что я истратила для этого изменника, я вправе считать его ожерелье моей собственностью.
— Совершенная истина, сударыня; и триста луидоров по праву тоже принадлежат вам, поэтому-то я и отвёз их к себе... Изволите ли видеть, сударыня, когда при мне мои собственные деньги — как бы много их ни было — я не боюсь ничего; но с вашими деньгами я должен быть осторожнее. Я бы предложил вам сейчас же съездить вместе со мной на мою квартиру и получить деньги, полученные за залог ожерелья Клары, то есть вашего ожерелья, но возвращаться нам пришлось бы ночью, квартира моя, вы знаете, не близко отсюда, — около заставы, и я боялся бы подвергнуть вас опасности. А вот покуда не угодно ли вам получить квитанцию Исаака?
Серафима Ивановна взяла квитанцию и, нагнувшись с ней к камину, начала её просматривать. Гаспар в это время зажёг свечки.
— Что же это значит, что Исаак выставил на квитанции двадцать второе ноября? — спросила Серафима Ивановна. — Ведь нынче у вас двенадцатое декабря?
— Исаак... всегда так выдаёт квитанции, — отвечал Гаспар, — у него уж так заведено, чтоб легче рассчитывать проценты. Проценты он всегда берёт за месяц, если даже заложенная вещь выкупается через неделю.
— При первых деньгах непременно выкуплю это проклятое ожерелье... ну, а мои триста луидоров? Как и когда получу я их?
— Завтра утром, как только встанем, — отвечал Гаспар, — мы можем съездить за ними, и если даже вам будет угодно, взять у меня больше...
— Завтра утром! Разве я вам не сказала, что мы завтра чуть свет едем в Амстердам?
— Можно бы, если прикажете, отложить на денёк или на два, а не то когда возвратимся, ведь мы не надолго уезжаем: убьём вероломного да и назад!
— Оно так! Да с чем же я поеду? У меня всего восемьсот ливров осталось.
— Прошу вас знать, милостивая государыня, — с достоинством отвечал гасконец, — что я ни за что не потерплю, чтобы мы ехали иначе, как на мой счёт: всё моё состояние и самого себя повергаю я к ногам вашим. Сейчас же... или ужо ночью схожу к моему другу, барону ван дер Ховену, очень богатому голландцу, у которого возьму верящее письмо на амстердамского банкира и, кстати, захвачу с собой несколько комплектов белья, дорожные башмаки и всё, что нужно. Барон живёт в двух шагах отсюда, и завтра утром моя прелестная Нереида будет ещё покоиться под благодетельной сенью Морфея и Купидона, как я явлюсь к ней во всеоружии, как Минерва... А что на время нашего отсутствия намерены вы делать с маленьким Мишей?
— Не говорите мне о Мише, говорите мне только о мщении... Миша может продолжать учить свою Анисью, которую он так хорошо выучил, что она совсем от рук отбилась. Кабы вы слышали, что она давеча наговорила мне!.. Пусть он баклушничает с ней и с вашим Альфредом, какое мне до него дело: деда и отца его сослали в Каргополь, им теперь не до Миши; чай, боятся, как бы своей головой не поплатиться... Поезжайте ж скорее к вашему барону; да заезжайте, кстати, за Аниськой; чтоб она непременно сейчас же выписалась. Напомните ей, что я обещала показать ей одно очень интересное письмо.
— Извольте, сударыня... Ну, а если я в самом деле буду так счастлив, что выйду победителем из предстоящего мне боя, если мне удастся отомстить за вас, моя божественная богиня, то позволите ли вы вашему невольнику, с восторгом и беспрекословно жертвующему для вас жизнью, позволите ли вы попросить у вас одной, только одной награды?