Батальон прорыва: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Волна возмущения и гнева захлестнула Скоморохова, отбросила в сторону тошноту.

– Вы что же это?! Сдаваться?! В плен?! Врагу?! – Скоморохов посмотрел на танкиста, но тот отвел взгляд. Отвернулся от него и младший сержант артиллерист. – Проскурин сволочь! А еще командир Красной армии! Красноармейцев расстреливал, а сам… Гнида! – Андрей попытался встать. Боль накатила, бросила на землю. Скоморохов застонал, схватился за голову. Только теперь он обнаружил отсутствие фуражки. Вместо нее на голове была окровавленная грязная повязка.

Сухопарый красноармеец обратился к Проскурину:

– Чего это он тебя командиром называет?

– Не видишь, ранен младший лейтенант в голову. С контуженого что взять. Перепутал с кем-то или бредит.

Сухопарый покосился на Скоморохова.

– Мы этого контуженого командира немцам сдадим. Хватит комиссарам и командирам нас, как скотину, на убой гонять. Теперь мы его к немцам погоним.

Скоморохов, пошатываясь и превозмогая боль, поднялся на ноги, с ненавистью посмотрел на сухопарого.

– Меня?! Немцам?! Паскуда!

Удар кулаком в голову снова опрокинул его на землю…

Как его подняли и доволокли до дороги, Скоморохов почти не помнил. Вода из грязной лужи, к которой его подвел танкист, привела в чувство. То, что явно и осязаемо предстало перед глазами, потрясло Андрея. Поднимая пыль, по дороге двигалась немецкая колонна. К ней, из полей подсолнуха и кукурузы тянулись бойцы Красной армии. Шли сами, словно бессловесный скот. По одному, по двое, группами. Некоторых вели под конвоем немецкие солдаты или жандармы. Подходили к дороге, сбивались в кучки, молча ожидали своей участи. Безоружные, оборванные, грязные, голодные, многие с ранениями. У всех поникшие головы, угрюмые лица, потускневшие, а у некоторых испуганные, взгляды, которые они время от времени бросали на «победителей». Колонна движется медленно. Солдаты вермахта в кузовах грузовиков и на танках свысока, весело поглядывали на «побежденных», шутили, смеялись, играли на губных гармошках, пели песни. Мордастый немец, сидя на броне танка, заливисто смеялся. Причиной его смеха была драка, которую затеяли голодные красноармейцы из-за куска хлеба. «Забавная» сцена заставила его вынуть из ранца половину буханки. Он отломил кусок, бросил его в группу, где сидел Скоморохов. Сухопарый быстро поднял кусок с земли, не отряхивая, запихнул в рот. Немцы на танке засмеялись. Мордастый залаял по-собачьи, бросил следующий кусок Скоморохову. Хлеб упал у его ног, но он не шевельнулся. Ненавидящий взгляд уперся в заплывшие жирком глаза немца. Лицо мордастого словно окаменело, взгляд стал жестким, массивная челюсть выдвинулась вперед. Теперь ему было не до веселья. Он положил остатки хлеба в ранец, взял в руки винтовку, направил ствол на Андрея. Все, кто сидел рядом со Скомороховым, шарахнулись в сторону. Мясистый палец немца лег на спусковой крючок. Скоморохов остался сидеть на месте, продолжая сверлить немца глазами. Из автомобиля, который следовал за танком, раздался окрик немецкого офицера. Мордастый положил винтовку на колени, на прощание одарил Скоморохова недобрым взглядом.

Колонна немецкой техники прошла, за ней следовала другая. От гнетущего зрелища у Андрея сжалось сердце. Это была колонна плененных немцами красноармейцев. Вереница военнопленных растянулась, насколько хватало взгляда. Казалось, что ей нет конца. Шли сотни, а может, тысячи. Тысячи бойцов армии, про которую до войны пели в песнях, что она всех сильней. Шли медленно, рядами по шесть – восемь человек, некоторые без головных уборов, без обуви, без ремней. Большинство в грязных, разодранных, покрытых разводами соли гимнастерках с отпоротыми петлицами, иные и вовсе в рубахах или гражданской одежде. Рядом шагали конвойные и жандармы. Трое из них подошли к кучке красноармейцев, в которой был Скоморохов, пинками, тычками и прикладами впихнули их в колонну. Андрей попал в группу красноармейцев в буденовках, на некоторых из них были шинели. В шинели был и рослый, широкоплечий мужчина, рядом с которым оказался Скоморохов. Он повернул к Андрею круглое, с ямочкой на подбородке, лицо, протянул широкую ладонь, тихо сказал:

– Здорово, пограничник.

Скоморохов ответил на приветствие. Мужчина посмотрел на петлицы.

– Ты бы, младший лейтенант, петлицы отпорол. Я слышал, немцы командиров, комиссаров и бойцов НКВД не жалуют.

– А мне плевать, я с этими гадами с первого дня войны знаком, с первых боев на границе, а потому пощады от них не жду. Если бы не ранение и контузия, я бы живым им не дался.

Мужчина кинул на Скоморохова внимательный взгляд, еще более утишив голос, произнес:

– Ты умирать не торопись. С немцами разговор еще не закончен. У меня тоже петлицы под шинелью имеются. Я майор Красной армии Артемий Константинович Двужильный. А тебя как величать?

– Андрей Скоморохов.

– Слушай, Андрей Скоморохов, вижу, ты парень надежный, а у нас тут дело намечается. Мы с бойцами пробивались из окружения, но случайно наткнулись на немцев. Тут их танки появились, а у нас оружия почти не было, поэтому немцы решили, что мы сами сдаваться пришли. Отконвоировали нас к дороге, в колонну втиснули. Обыскивать особо не стали, поэтому у нас при себе кое-что осталось. У меня пистолет, у бойцов имеются ножи и граната, так что при первой возможности будем пытаться вырваться из плена. Ты с нами?

– Так точно, товарищ майор, – полушепотом ответил Скоморохов.

Военнопленных вели без остановок, ослабших расстреливали на месте, редко кому удавалось уговорить конвойных покинуть колонну, чтобы справить нужду. Кроме немцев несчастных людей терзали голод и жажда, но вот колонна подошла к хутору, у дороги местные жители, в основном бабы, старики, дети. Оставляют на обочине завернутое в тряпицы и листья лопуха мясо, сало, караваи хлеба, кадушки и ведра с водой, отходят в сторону. Некоторые пытаются найти среди этой нескончаемой массы бойцов своих родных: мужа, брата, сына. Спрашивают, выкрикивают имена и фамилии. Стоят, смотрят, утирают с лица горькую слезу. Один из бойцов кидается к пище, другой к кадке с водой. Побоями их загоняют в колонну. Соблазнительный вид съестного и воды заставляет красноармейцев рисковать. Вот кто-то успел схватить и спрятать шмат сала, другой поймал на лету брошенный местным жителем круглый хлеб. Еще один боец решил полакомиться мясом. Выстрел из винтовки прервал его трапезу. Он так и остался лежать в дорожной пыли с куском мяса во рту. Скоморохов отвел взгляд от жуткого зрелища, но вскоре снова стал смотреть на обочину, ведь впереди стояла кадушка с водой, а ему так хотелось пить. Он подвинулся к краю в надежде, что удастся зачерпнуть пригоршню живительной влаги и смочить пересохшее горло. Надеялся, что, может, тогда отступит слабость, и боль в голове утихнет. Надежды рухнули при появлении жандарма. Худой высокий немец толкнул ногой кадушку. Вода вылилась на дорогу. Жандарм пошел дальше. Впереди, на обочине, стояла крынка с молоком и мешок. Жандарм закинул за спину винтовку, заглянул в мешок, достал яблоко. Не осталась без внимания и крынка молока. Ударом ноги он опрокинул мешок. По земле покатились яблоки и вареные картофелины. Немец откусил яблоко, запил молоком. Белые струи потекли по его подбородку на грудь. Двужильный брезгливо усмехнулся:

– Глотай, глотай, может, тебя с яблок и молока пронесет, паразита.

Тихий смешок прошел среди военнопленных. Двужильный решил поддержать ввергнутых в уныние красноармейцев, да и не хотелось ему, чтобы местные жители запомнили их затюканным, бессловесным стадом. Он кашлянул, громко сказал:

– Что, братцы, головы опустили? Может, споем?

Ему не ответили. Тогда он запел зычным красивым голосом:

Скоморохов почувствовал, что на душе стало легче, и уже меньше болела голова, и не так сильно хотелось пить. Но сила песни подействовала не только на Скоморохова, и на немцев тоже. Видимо, в пении пленных они почувствовали некую угрозу. Крики конвоиров и выстрелы в воздух заставили красноармейцев замолчать. Во время выстрелов Скоморохов услышал позади сиплый, испуганный крик Проскурина:

– Прекратите петь! Они нас всех расстреляют!

«Гнида!» – мелькнуло в голове Андрея.

Дальше шли без песен. Топот ног, редкие разговоры и столь же редкий щебет малых птах сопровождали колонну. День неотвратимо близился к закату. Пленные уныло брели мимо мест недавних боев, многочисленных трупов красноармейцев, от которых шел тошнотворный запах разложения и которые некому было предать земле. Шли мимо сожженных танков, разбитых автомобилей, брошенных орудий. Мимо техники, которая не так давно являлась мощью и гордостью Красной армии. Три пушки стояли неподалеку от дороги, рядом с покореженным взрывом танком. Двужильный тихо обратился к соседу: