— Они бежали.
— Так вы сидели там в тюрьме?
— Я сидел, — сказал князь Челищев, уставясь на Дика пустыми желтыми глазами. — Верней, не сидел, а скрывался.
— Наверно, нелегко вам было выбраться за границу?
— Да, трудности были. Пришлось застрелить трех красноармейцев-пограничников. Двух застрелил Томми… — Он показал два пальца — манера французов. — Одного я.
— Вот это для меня как-то непонятно, — сказал мистер Маккиббен. — Почему, собственно, они не хотели вас выпустить?
Хэннан повернулся на табуретке спиной к пианино и сказал, подмигивая остальным:
— Мак думает, марксисты — это те, кто учился в школе Святого Марка.
Последовал рассказ, выдержанный в лучших традициях жанра: старый аристократ девять лет живет под чужим именем у своего бывшего лакея и работает в государственной пекарне; восемнадцатилетняя дочка в Париже знакомится с Томми Барбаном… Дик слушал и думал про себя, что три молодые жизни — непомерно большая цена за этот мумифицированный пережиток прошлого.
Зашел разговор о том, страшно ли было Челищеву и Томми.
— В холодные дни — да, — сказал Томми. — Холод всегда нагоняет на меня страх. Мне и на войне было страшно в холодные дни.
Маккиббен встал:
— Мне пора. Я завтра с утра на машине уезжаю в Инсбрук с женой, детьми и — и гувернанткой.
— Я тоже еду в Инсбрук завтра, — сказал Дик.
— Да ну? — воскликнул Маккиббен. — Знаете что, едемте с нами. У меня большой «паккард», а нас совсем немного — жена, дети, я сам и — и гувернантка.
— К сожалению, я никак…
— Собственно, она не совсем гувернантка, — продолжал Маккиббен и почти умоляюще посмотрел на Дика. — Между прочим, жена знакома с вашей свояченицей, Бэби Уоррен.
Но Дик проявил твердокаменную стойкость.
— Я сговорился ехать вместе с двумя знакомыми.
— А-а. — Маккиббен явно был опечален. — Что ж, в таком случае до свидания. — Он отвязал двух чистокровных жесткошерстых терьеров от ножки соседнего стола и собрался уходить. Дик мысленно нарисовал себе картину: битком набитый «паккард», громыхая, катит по дороге в Инсбрук с супругами Маккиббен, их детьми, их чемоданами, тявкающими псами и — и гувернанткой.
— В газете сказано, что им известно имя фактического убийцы, — услышал он голос Томми. — Но поскольку это случилось в подпольном кабачке, родственники просили не называть никаких имен.
— Заботятся о семейной чести.
Хэннан взял на пианино громкий аккорд, чтобы привлечь к себе внимание.
— На мой взгляд, и ранние его опусы — не бог весть что, — сказал он. — Даже если не говорить о европейцах, в Америке тоже найдется десятка два музыкантов, которые пишут так же, как писал Норт.
Только сейчас Дик понял, что разговор идет об Эйбе Норте.
— Да, но разница в том, что Эйб был первым, — сказал Томми.
— Чепуха, — упорствовал Хэннан. — Это друзья раструбили, что он великий музыкант, чтобы как-нибудь оправдать его беспробудное пьянство.
— О чем вы говорите? — спросил Дик. — Что с Эйбом? Какая-нибудь неприятность?
— Вы разве не читали сегодня «Геральд»?
— Нет.