Женщины и власть. Манифест: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Едва ли нужен Фрейд, чтобы увидеть в этих локонах-змеях скрытые притязания на фаллическое господство. В классическом мифе о Медузе превосходство мужчин подтверждается насильственным ниспровержением незаконной власти женщины. Именно в таком аспекте западная литература, искусство и культура снова и снова возвращаются к этому сюжету. Сочащаяся кровью голова Медузы — распространенный образ в произведениях искусства, зачастую сопровождающийся рассуждениями о способности художника изобразить объект, на который нельзя смотреть. Караваджо в 1598 г. подошел к этой теме необычно, написав, как считается, собственный портрет в виде отрубленной головы Медузы: крик ужаса, льющаяся кровь, еще шевелящиеся змеи. Спустя несколько десятилетий Бенвенуто Челлини изваял бронзового Персея, который и сегодня стоит на флорентийской площади Синьории: герой попирает ногами искалеченное тело Медузы, поднимая перед собой ее голову, из которой, как принято, струится кровь.

Примечательно, что это обезглавливание до сих пор служит символом сопротивления женской власти. Раз за разом в картину Караваджо вставляют лицо Ангелы Меркель. В одном из самых истеричных выпадов такого рода, в журнале Лондонской полиции, Терезу Мэй, в то время бывшую министром внутренних дел, назвали «мейденхедской Медузой». «Сравнение с Медузой, пожалуй, слишком сильное, — прокомментировала тогда газета . — Мы все знаем, какая у миссис Мэй чудная прическа». Среди карикатур, распространявшихся на конференции лейбористов в 2017 г. , тоже была «Мэйдуза», со змеями и всем прочим. Но Мэй еще легко отделалась по сравнению с Дилмой Русеф, которой не повезло по-настоящему, когда пришлось в роли президента Бразилии открывать большую выставку Караваджо в Сан-Паулу. «Медуза», разумеется, присутствовала в экспозиции, и Русеф, стоящая прямо перед картиной, стала слишком соблазнительным объектом для фотошуток.

Однако грубее и гнуснее всего тему Медузы использовали против Хиллари Клинтон. Сторонники Трампа предсказуемо настряпали без числа картинок, где у нее вместо волос змеи. Но ужасней прочих оказался плакат на основе скульптуры Челлини, которая подходит гораздо лучше картины Караваджо, потому что изображает не только голову, но и героя-мужчину, противника Медузы, ее убийцу. Остается всего лишь заменить лицо Персея лицом Трампа, а отрубленной голове придать черты Хиллари (полагаю, из эстетических соображений искалеченное тело, на котором стоит Персей, показывать не стали). Верно, что если вы пошарите в самых темных закоулках интернета, то найдете там и весьма неприятные изображения Обамы, но это уж в самых темных закоулках. Правда и то, что в одном сатирическом шоу на американском телевидении показывали муляж отрубленной головы самого Трампа, но артист (женщина) поплатился за это, лишившись работы. А вот сцена с Персеем-Трампом и сочащейся кровью головой Медузы-Клинтон в его руке, напротив, успешно вошла в обиход американцев. Ее можно увидеть на футболках и майках, на кружках, чехлах для ноутбуков и сумках (нередко в сопровождении лого TRIUMPH или TRUMP). Иногда проходит секунда-другая, прежде чем ты понимаешь, что видишь нормализацию гендерного насилия, но, если вы до сих пор не вполне сознаете, насколько глубоко вросло в нашу культуру отстранение женщины от власти, или не уверены, что его древние обоснования и оправдания до сих пор имеют силу, — что ж, я показываю вам Трампа и Клинтон, Персея и Медузу и заканчиваю.

НО КОНЕЧНО, заканчивать на этом, не сказав, что нам со всем этим делать, будет неправильно. Что нужно, чтобы ввести женщин во властные структуры? Полагаю, сначала стоит обозначить различие между индивидуальными случаями и более общей картиной. Если мы обратимся к историям женщин, которые «преуспели», то увидим, что тактики и стратегии, обеспечившие им успех, не сводятся к подражанию мужским обычаям. У многих из этих женщин есть общая черта — способность использовать к собственной выгоде символы, которые обычно лишают женщину влияния. У Маргарет Тэтчер таким символом, похоже, был ридикюль, и получилось, что самый стереотипный женский атрибут превратился в символ отправления политической власти: как во фразе «надавать ридикюлей». Ни в коей мере не сравниваю уровень, но что-то подобное сделала и я как раз в самый разгар тэтчеризма, собираясь на собеседование к первым своим нанимателям из ученого мира. Специально к случаю я купила пару синих колготок. Обычно я в таком стиле не одеваюсь, но логика была железная: «Если вы вздумаете счесть меня типичным синим чулком, так я покажу вам, что прочла ваши мысли и сделала ход первой».

Что до Терезы Мэй, то о ней даже сейчас судить рано, и все более вероятным кажется, что когда-нибудь мы будем вспоминать ее как женщину, которую привели во власть — и держали там — ровно для того, чтобы она не справилась. (Я изо всех сил стараюсь сейчас не сравнивать ее с Клитемнестрой.) Но все же я подозреваю, что этот ее «пунктик» на туфлях, эти каблучки-рюмочки — лишь способ показать, что она не собирается вписываться в мужские шаблоны. А еще она довольно ловко, как и Тэтчер когда-то, находит бреши в броне мужской власти традиционалистов-консерваторов. То, что она не принадлежит к миру «своих парней», что она «не из наших ребят», помогло ей очертить для себя суверенную территорию. Она обратила это в независимость и силу. И она отчаянно нетерпима к менсплейнингу[4].

Такого рода подходы и приемы могут применять многие женщины. Но серьезные вопросы, к которым я пытаюсь подступиться, не снимаются советами, как обойти существующий статус-кво. Запастись терпением — тоже, на мой взгляд, не ответ, хотя постепенные изменения почти наверняка будут происходить. Собственно, учитывая, что в нашей стране женщины всего каких-то 100 лет имеют право голоса, нам стоило бы поздравить себя с революцией, которой мы все, и женщины и мужчины, помогли свершиться. И все-таки, если я права в отношении тех глубинных культурных структур, что легитимизируют отлучение женщин от власти, постепенный прогресс, скорее всего, растянется слишком надолго — по крайней мере для меня. Нам нужно больше думать о том, что такое власть, зачем она нужна и как она распределяется. Иначе говоря, если мы не представляем женщину вполне включенной во властные структуры, надо ли нам скорее пересмотреть определение власти, а не женщины?

До сих пор, рассуждая о власти, я двигалась обычным для подобных дискуссий путем, ограничиваясь национальной политикой, внутренней и внешней, и политиками. Для полноты картины добавим еще кого-нибудь из обычного набора: генеральных директоров, крупных журналистов, телевизионных продюсеров и пр. Такое понимание власти выходит слишком узким, напрямую связанным с общественным престижем (или в каких-то случаях с известностью). Оно относится к людям «высокопоставленным» в самом традиционном смысле и неотделимо от метафоры «стеклянного потолка», которая не только успешно вытесняет женщину из власти, но и женщин-первопроходцев преподносит не иначе как уже успешных суперледи, которым лишь последние устои мужских предрассудков не позволяют подняться на самую вершину. Не думаю, что такая модель привлекательна для большинства женщин: даже те из них, кто не собирается баллотироваться в президенты США и не метит в директора компаний, все равно справедливо хотят получить свою долю власти. И она определенно не привлекла нужного числа избирателей на выборах 2016 г. в США.

Даже если мы ограничимся верхними этажами государственной политики, вопрос о том, чем измерять успех женщин в этой области, непрост. Публикуется множество рейтингов, сравнивающих процент женщин в представительных органах власти. Возглавляет эти рейтинги Руанда с 60%, а Великобритания стоит почти на 50 ступеней ниже с показателем около 30%. Удивительно, но в Национальном совете Саудовской Аравии доля женщин выше, чем в конгрессе США. Трудно не испытывать горечи, видя некоторые из этих показателей, и не аплодировать другим, и многое справедливо сказано о роли женщин в Руанде после гражданской войны. Но я не могу не спрашивать себя, сколько таких стран, где широкое присутствие женщин в парламенте означает лишь то, что совсем не в парламенте там сосредоточена власть.

И еще я подозреваю, что мы не вполне честно отвечаем себе на вопрос, зачем нам женщины в парламенте. Есть немало исследований о важной роли, которую женщины-политики играют в составлении законов в пользу женщин (например, о дошкольном образовании, о равной оплате труда или о домашнем насилии). В недавнем докладе Общества Фосет отмечалась связь между паритетом женщин и мужчин в Национальной ассамблее Уэльса и тем, как часто в ней обсуждались «женские вопросы». Я, конечно, нисколько не против того, что заботе о детях и подобным вопросам уделяется должное внимание, но не уверена, что эти материи и впредь должны считаться «женскими темами»; и равно я не уверена, что это — главная причина, по которой женщины должны работать в парламентах. Настоящие причины проще и важнее: «задвигать» женщин — чудовищная несправедливость, сколь бы неосознанно она ни творилась, и потом — нельзя же позволить обществу не использовать компетенцию женщин, будь то в науке, экономике или социальном обеспечении. И если это означает, что в выборной власти станет меньше мужчин, а так и выйдет (от общественных перемен кто-то выигрывает, а кто-то неизбежно проигрывает), я с радостью посмотрю этим мужчинам в глаза.

Но мы все еще рассматриваем власть как нечто элитарное, наделяющее престижем, требующее личной харизмы, так называемых «лидерских качеств», и часто, хотя и не всегда, приносящее популярность. И все еще понимаем ее слишком узко: как предмет обладания, которым лишь немногие — по большей части мужчины — могут владеть и орудовать (именно такое послание символизирует образ Персея или Трампа, потрясающего мечом). При таких условиях женщины как пол — а не отдельные личности — по определению от власти отлучены. Нельзя так просто поместить женщину в структуру, которая изначально маркирована как мужская. Необходимо изменить саму структуру. И значит, власть нужно переосмыслять. Лишать ее общественного престижа. Думать совместно о власти ведомых, а не только лидеров. И главное — думать о власти как об определении или даже глаголе («править»), а не как об объекте обладания. Власть, на мой взгляд, — это возможность быть полезной, что-то менять в жизни, это право рассчитывать на серьезное отношение ко мне как к личности. Власти именно в этом смысле многим женщинам не хватает — и такой власти они хотят. Почему столь широкий резонанс получил термин «менсплейнинг» (несмотря на резкую неприязнь к нему со стороны многих мужчин)? Это слово бьет в самую точку, оно хорошо показывает, каково это, когда тебя не принимают всерьез: я сразу вспоминаю, как в «Твиттере» меня пытаются учить истории Древнего Рима.

Можем ли мы рассчитывать на перемены, размышляя о том, что такое власть, в чем ее функции и как в ней участвовать женщинам? Вероятно, в какой-то степени можем. Меня впечатлило, что одно из самых влиятельных общественных движений последних лет, Black Lives Matter, основали три женщины. Подозреваю, что имена их известны немногим, но вместе они оказались силой, способной менять существующий порядок вещей.

Но ситуация в целом довольно неутешительна. Мы нисколько не приблизились к тому, чтобы поколебать те основополагающие представления о власти, которые отсекают от нее женщин, и обратить их к своей пользе, как это сделала Тэтчер со своим ридикюлем. Хотя я упорно возражаю против того, чтобы «Лисистрату» играли так, будто она написана о власти женщин, — возможно, именно так ее сегодня и надо играть. Несмотря на явное стремление феминисток в последние пятьдесят с лишним лет реабилитировать Медузу («Посмеяться с Медузой», как об этом говорит заглавие недавнего сборника эссе) — не говоря уже о том, что она изображена на логотипе Versace, — это никак не повлияло на то, что ее по-прежнему используют в травле женщин-политиков.

Могущество этих тысячелетних нарративов весьма точно, хотя и в фантастическом контексте, показывает Гилман. У «Еёнии» есть продолжение: Вендайк решает сопроводить Терри домой в Нашленд и берет с собой жену из Еёнии, Элладору; эта часть называется «С ней в Нашленде» (With Her in Ourland). Сказать по совести, Нашленд оказывается не лучшим местом, не в последнюю очередь потому, что Элладора попадает туда в разгар Первой мировой войны. И довольно скоро, избавившись от Терри, пара решает вернуться в Еёнию. К этому моменту Вен и Элладора ждут ребенка, и — вы, наверное, уже догадались — последние слова этой повести таковы: «В должный срок на свет появился наш мальчик». Гилман, несомненно, прекрасно понимала, что продолжения не понадобится. Любой читатель, воспитанный в логике западной традиции, легко предскажет, кто будет править Еёнией через 50 лет. Этот мальчик.

Послесловие

Превратить лекции в печатное слово — в этом есть свои тонкости. Насколько надо отступить, еще раз подумать, отточить аргументацию? Насколько постараться передать дух и, может быть, острые углы устного выступления? Я решила внести только самые незначительные изменения. Лекцию, ставшую первой главой, я прочитала в 2014 г., когда Барак Обама еще был президентом США. В марте 2017-го, когда читалась вторая лекция, премьерство Терезы Мэй выглядело несколько иначе (и мое стихийное отступление о том, что ее привели во власть, «чтобы она не справилась» — которое было и в оригинальной версии, — могло оказаться более пророческим, чем я сама думала). Я устояла перед соблазном внести более радикальные изменения, поднять новые темы или широко развернуть какие-то из идей, которые здесь лишь слегка затронуты. В дальнейшем я хотела бы основательнее обдумать, что именно нужно предпринять, чтобы модифицировать представления о «власти», которые сегодня допускают присутствие в ней лишь незначительного числа женщин; еще я хочу попытаться разнести в пух и прах саму идею «лидерства» (как правило, мужского), которое ныне считается главным фактором успеха для разных общественных институтов — от школ и университетов до производства и государства. Но это задачи на будущее.

Если вам нужны более свежие примеры травли женщин, о которой я говорю, их просто море в интернете и долго искать не придется. Тролли не могут похвастаться ни богатой фантазией, ни утонченностью, и в «Твиттере» все их выпады похожи один на другой. Но время от времени возникают какие-то новые грани или, по крайней мере, возможность что-то сравнить и сделать выводы. Летом 2017 г. во время всеобщих выборов в Великобритании и сразу после них меня поразили два провальных радиоинтервью: с парламентарием-лейбористкой Дайан Эббот и с консерватором Борисом Джонсоном. Эббот оказалась совершенно не в состоянии подсчитать расходы на полицию, предлагаемые ее партией, — в какой-то момент она назвала цифру, из которой выходило, что каждый вновь нанимаемый полицейский будет получать около восьми фунтов в год. Джонсон выказал столь же постыдное невежество в отношении нескольких знаковых перемен в курсе правительства: было видно, что он не имеет понятия о позиции своей партии по расовой дискриминации в уголовном правоприменении и по доступности высшего образования. Причины этих «провалов» сейчас не важны (Эббот, например, явно была нездорова). Что меня поразило, так это разница в реакции людей, в интернете и повсюду.

На Эббот моментально открыли сезон охоты: ее презрительно обзывали «тупицей», «жирной идиоткой», «безмозглой дурищей» и еще того хлеще, с крепким расистским душком (Эббот — самый «долгоиграющий» чернокожий парламентарий Британии). Если изложить корректно, смысл высказываний сводился к тому, что она занимает не свое место. Джонсона тоже изрядно полоскали, но критика была совсем другого толка. Его поведение скорее трактовали как пример дерзкого разгильдяйства: ему-де нужно быть собраннее, поменьше хвастать, не разбрасываться и глубже вникать. Иначе говоря: в следующий раз постарайся получше. Травившие Эббот ставили своей целью, чтобы у нее «следующего раза» не было (и потерпели фиаско, как показали выборы, где она получила много больше голосов, чем прежде).

Как бы вы ни относились к Эббот и Джонсону, здесь мы наблюдаем любопытный случай двойных стандартов. Дело не только в том, что женщине труднее пробиться; с ней гораздо суровее обойдутся, случись ей где-то напортачить. Вспомните Хиллари Клинтон и ее переписку. Если бы я сейчас начинала эту книгу с чистого листа, я бы уделила больше места праву женщины быть неправой, по крайней мере иногда.

Не уверена, что смогу найти параллель в Античности. К счастью, не все, что мы делаем или думаем, восходит прямо или косвенно к грекам и римлянам, и мне нередко приходится убеждать людей, что история Античности не дает простых уроков. В самом деле, мы и без военных неудач Рима могли бы догадаться, что вторжение в Афганистан и Ирак — не лучшая идея. Падение Западной Римской империи мало что проясняет в хитросплетениях современной геополитики. Но при всем этом, пристально вглядываясь в Грецию и Рим, мы учимся внимательнее приглядываться к себе и лучше понимать, каким образом мы научились думать так, как думаем.

У нас и поныне есть много причин читать и изучать «Одиссею» Гомера, и было бы преступлением обращаться к ней лишь затем, чтобы отыскать источники современного западного сексизма; эта поэма, кроме многого другого, рассказывает о природе цивилизации и «варварства», о возвращении домой, о верности и общности. Но вместе с тем — как, надеюсь, показывает моя книга — отповедь Телемаха матери, посмевшей открыть рот на людях, слишком часто звучит и в XXI в.

Ссылки и источники по теме

Все упомянутые здесь классические сочинения доступны в английском переводе как в печатном виде, так и онлайн. Их легко найти в «Лёбовской серии» (издание Гарвардского университета) и в цифровой библиотеке Perseus (http://www.perseus.tufts.edu/hopper/). Новые переводы античных авторов публикуются, например, в серии Penguin Classics.

Грубый ответ Телемаха Пенелопе описан у Гомера в «Одиссее» (1, 325–364). «Уморительная фантазия» Аристофана — это Ἐκκλησιάζουσαι («Женщины в народном собрании, или Законодательницы»). История Ио рассказана у Овидия в первой книге «Метаморфоз» (1, 587–641), а история Эхо — в третьей (3, 339–508). Валерий Максим — римский писатель, автор собрания исторических анекдотов, рассуждавший о женщинах и искусстве красноречия (в «Достопамятных деяниях и изречениях» 8, 3). Самая известная версия речи Лукреции дана у Ливия в «Истории Рима» (1, 58). Рассказ о злоключениях Филомелы содержится в «Метаморфозах» (6, 438–619). «Гуру», живший во II в., — это Плутарх, размышляющий о женском голосе в «Наставлении супругам» (31) («Моралии», 12). Римское изречение  ищите у Квинтилиана в «Наставлениях оратору» (12, 1). Что означает разная высота голоса, Аристотель пишет в трактате «О возникновении животных» (5, 7) и в «Физиогномике» (2). Бедствия, постигшие страну, где мужчины заговорили женскими голосами, описаны у Диона Хризостома в «Речах» (33, 38). Тема публичных выступлений и молчания с точки зрения гендера в Античности также обсуждается в книге «Говорит молчание: Женские голоса в греческой литературе и обществе» (Making Silence Speak: Women’s Voices in Greek Literature and Society, ed. by A. P. M. H. Lardinois, Laura McClure, Princeton, NJ, 2001) и в книге Мод Глисон «Воспитание мужчин: Софисты и искусство подать себя в Древнем Риме» (Maud W. Gleason, Making Men: Sophists and Self-Presentation in Ancient Rome, Princeton, NJ. 1995).

[4] Менсплейнинг — снисходительная манера разговора, когда мужчина объясняет что-то женщине с помощью упрощенных формулировок, делая скидку на ее пол. Таким образом, он ставит под сомнение ее осведомленность и компетентность. — Прим. ред.