— Посмотри на меня, детка. Хорошо. Теперь слушай. Ты не тронешь ангела.
Легион удивленно заморгала:
— Но я могу! Мне досстанет ссил, правда, правда!
— Знаю, что можешь, но не хочу, чтобы ты это делала. Ей поручили убить меня, но она не стала выполнять приказ.
Вместо этого, Оливия пожертвовала ради него всем.
«Почему?» — в тысячный раз спрашивал себя Аэрон. Кем надо быть, чтобы пойти на такое? Когда Оливия напомнила ему о принесенной жертве, он поднял ее на смех, хотя на самом деле был очарован и смущен. И покорен.
Она же его совсем не знает. Или, вернее, знает немного, ведь неделями следила за ним, но в этом случае ее решение выглядело еще более странным. Более того, он просто недостоин спасения. Только не от ангела — воплощения добра, истины и красоты. И уж точно не от женщины, с которой никогда не позволит себе быть.
— И ччто? — настаивала Легион.
— И то. Взамен мы тоже будем добры к ней.
— Что? Нет! Нет-нет-нет. — Если бы она стояла, то топнула бы ногой. — Я обижжу ее, ессли захоччу.
— Легион, — произнес Аэрон самым строгим тоном, на который был способен. — Это не обсуждается. Ты оставишь ее в покое. Пообещай мне.
Нахмурившись, она спрыгнула с его коленей и принялась мерить шагами ковер.
— Ты хотел, ччтобы я была добра с твоими друззьями. Ззначчит, и она твой друг? Ты не можжешшь дружжить с мерззким ангелом.
Легион словно говорила сама с собой, так что Аэрон не стал отвечать. Просто дал ей возможность выговориться, чтобы выпустить пар.
— Она крассивая? Готова посспорить, что крассивая.
И снова Аэрон промолчал, понимая, что Легион ревнует и хочет быть центром его мира. Такое поведение не редкость у детей отцов-одиночек. Она не любит, когда он переключает внимание на кого-то еще.
— Ты ее любишшь, — с укоризной произнесла она.
— Нет. Не люблю, — возразил Аэрон, слыша неуверенность в собственном голосе.
Несколько ночей подряд он держал Оливию в объятиях, и ему это понравилось. Даже слишком. Понравилось, что за завтраком она сидела у него на коленях. Понравилось ощущать ее чистый небесный аромат. Чувствовать ее мягкую кожу и смотреть в невинные глаза. Ему нравились ее доброта и решительность.
Нравилось то, как она смотрит на него — словно он и спаситель, и соблазнитель одновременно.
— Ты ее любишшь, — повторила Легион с такой яростью, что, будь ее слова огнем, обожгли бы ему кожу.
— Легион, — воскликнул Аэрон. — Даже если мне и понравится другая женщина, это вовсе не означает, что я буду меньше любить тебя. Ты мой ребенок, и ничто это не изменит.
Яд закапал с ее невероятно острых клыков — клыков, которые она с рычанием оскалила.
— Я не ребенок! А ты не можжешшь ее любить. Проссто не можжешшь. Я убью ее. Убью прямо сейччасс!
С этими словами Легион растворилась в воздухе.
— Ну, что скажешь?
Оливия неловко вертелась перед огромным, во весь рост, зеркалом, рассматривая свой наряд: черные сапоги до колен, едва прикрывающую ягодицы юбку и топ небесно-голубого цвета. Из-за пояса юбки выглядывал край голубых, в тон топу, стрингов, кричащих об испорченности своей владелицы. Никогда прежде Оливия так не обнажалась. Даже находясь наедине с самой собой. В этом просто не было надобности.
Впрочем, она сама об этом попросила.
— Сделай меня красивой, — обратилась она к Кайе, едва Аэрон, печатая шаг, покинул крепость.
— Ах, чудненько! Создадим тебе образ развратницы, — объявила гарпия.