Дом Червя: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Так во многих летописях заканчивается злосчастная история о Жосфе, и так её рассказывали в Зулан-Теке, пока Ночь со своей свитой теней, сопровождаемые Страхом, не пришли пировать во дворцы и храмы. Тогда те могильщики, что переносили кости Жосфа, вернулись к охраняемому гиппогрифами входу в катакомбы, чтобы завершить кое-какие дела, и обнаружили, что всё тут не так, как раньше. Лица гиппогрифов казались изменёнными и подозрительно самодовольными, и виноградные лозы ужасно плохо себя вели, преднамеренно спутывая обезумевших крыс, когда те в страхе бежали из катакомб, и душили их таким образом, который не понравился могильщикам. Но ещё хуже этого звучало завывание в глубинах катакомб, оно и напугало крыс. Один человек позже утверждал, что кто-то тревожно стонал о чём-то злобном, что должно было быть мёртвым, но проникло в глубины его разума, меняя вещи для собственных целей и хихикало внутри его головы. И, конечно, все могильщики слышали тот душераздирающий крик в темноте, а потом увидели странное маленькое существо с большими ушами, которое пробралось по тёмной лестнице и прочертило перед ними ужасный знак, прежде чем развернуть свои странные крылья и вспорхнуть в сторону Зулан-Тека под сиянием загадочных звёзд, чтобы поторговаться с Ночью.

Когда могильщики, наконец, безрадостным шёпотом посовещались и спустились в ту крошечную комнату, где они оставили скелет тауматурга Жосфа, они обнаружили, что он потревожен, череп раскололся, как кожура граната, а мозг колдуна совсем исчез. Позже это сочли работой крыс. Ещё одну вещь, которую нашли могильщики, было не так-то просто объяснить: сморщенная желтоватая оболочка, подобная коже, сброшенной змеёй или куколке некоторых редких видов моли. Было непросто в этой оболочке опознать кожу Снурда, так как она была вывернута наизнанку. Могильщики не стали долго размышлять над этой загадкой.

ГЛАВА VI

ТРИ ЗАКЛИНАНИЯ

Старость бывшего подмастерья Лира уже превосходила его Мудрость, и чудесные воспоминания, которые у него когда-то были, давно отняло Время. Но он до сих пор помнит яркий песок, который струился к лазурному Серенианскому Морю под длинными причалами из тика: там сидели рыбаки в тюрбанах, чинили свои сети и смотрели, как день превращается в закат на западе, и следом приходят первые бледные звёзды. Когда Лир был маленьким мальчиком, он часто приходил на этот берег, чтобы поиграть на белом песке и послушать причудливую речь мореплавателей. Лир трудился подмастерьем у того самого Длареба, который продавал ковры в Лхоске. У мальчика имелись более насущные обязанности, чем наблюдение за кораблями, уходящими в сказочные порты, туда, где море соединяется с небом. Длареб имел обыкновение бить подмастерье своей узловатой палкой за любые проступки, но Лир был всего лишь маленьким мальчиком и любил паруса цвета роз.

Именно на том берегу, однажды играя в одиночестве, Лир увидел что-то блестящее среди белого морского песка, и нашёл тот знаменитый серебряный шар с тремя хитроумными символами, вырезанными на его поверхности. Шар был потускневшим и очень старым, но даже очень обычные вещи, выброшенные морем на берег, являются объектами удивления, особенно для детей; и мысли Лира, когда он осматривал своё сокровище, были далеки от затонувших, опасных залов этого злобного, живущего в воде Бога, мёртвого Ктулхута, о котором испуганные матросы шептались только намёками, хитрыми взглядами и многозначительными кивками. Также Лир не думал о кладах с великолепных галеонов, сбитых бормочущими волнами... Но тут явился Длареб со своей узловатой палкой - он только что обнаружил семейство пухлых золотистых пауков, поселившихся в свёрнутом коврике кровавого цвета, привезённом из далёкой Сона-Нил. И Лир пренебрёг своей обязанностью смахнуть этих пауков. Лир мгновенно забыл про свою находку, уклоняясь от неудачных ударов своего хозяина. Он сбежал обратно в Лхоск и в небольшой магазинчик Длареба. Здесь Лир заснул, спрятавшись за свёрнутыми коврами, сильно озадачив пауков.

А торговец коврами только плюнул в море и пробормотал себе под нос что-то очень похожее на проклятие, и, повернувшись, заковылял обратно к высокой дамбе и городу. Но удлиняющиеся тени уже давно уже объединились с Ночью, когда Длареб снова вернулся домой и зажёг свечку. Лир протёр глаза, чтобы окончательно проснуться, и выглянул из своего укрытия, чтобы посмотреть, чем занят его хозяин, был ли он пьян или, возможно, уже немного успокоился. Лир увидел мокрого Длареба, с которого всё ещё капала морская вода, он сжимал тот самый серебряный шар; но в его поведении были заметны небольшие изменения, и что-то явно ужасное горело в его глазах; а света на его опухшем лице было больше, чем могла дать любая свеча. Затем Длареб взял обожженную щепку и начертил наименьший из трех символов с шара на кровавом ковре из Сона-Нил. Лир закрыл свою голову коврами, а их уголки заснул себе в уши.

Когда несколько клиентов Длареба, задолжавшие ему по счетам, стали страдать болезнями самого отвратительного характера, появились свидетели, утверждающие, что некоторые куклы, которые торговец коврами выставил на своей витрине, странным образом походили на этих заболевших клиентов. И страдальцы кричали, что у них болит именно в тех местах, где бамбуковые щепки пронзали тела кукол. Только лишённый воображения человек заметил это странное совпадение, все остальные нервно выругались и поспешили прочь.

Однажды утром чайки опасно низко пролетели над большими башнями и двускатными крышами Лхоска, отдалившись от беспокойного моря; люди услышали лишь краткий порыв ветра и крыльев. Но рыбаки, отправившиеся к своим лодкам, были озадачены этой зловещей миграцией чаек; и, видя также своеобразное свечение вокруг Луны, они крепко задумались. Некоторые говорили о штормах, но это объяснение никого не устраивало, когда они вспоминали цвет Луны перед тем, как случился шторм, и шокирующий вид луны, представший глазам наблюдателей.

Только четыре лодки отправились с длинных причалов из тика в море, с сетями и рыбаками на борту, когда солнце поднялось на подходящую высоту. Остальные лодки лежали нетронутыми на пляже, а их владельцы смотрели с высокого берега на могучие морские волны, бормотали обрывки полузабытых легенд о снах некоторых позорных богов или молились, когда облака стали приобретать более определённую форму. Солнце поднялось выше, а зеваки всё ещё наблюдали за возвращением лодок. А когда солнце начало садиться, все их малые надежды ушли вместе с ним; день прошёл с досадной скоростью позади далёких Танарианских холмов, где в своём украшенном драгоценностями дворце в Селефаисе царь Куранес отметил, что солнце съёжилось, но не поинтересовался этой странностью у жрецов.

(Один раз сети были брошены в море и вытянуты обратно, но уже странным образом отрезанные и обгрызенные, а одну сеть вместе с лодкой потянуло под воду, и рыбаки отчаянно пытались обрубить её, но умерли ужасной смертью.)

Сны у жителей были неприятными той ночью, и свечи горели до самого рассвета, а утро не приносило облегчения. Тень, вторгшаяся в беспокойное море, была городом, вне всякого сомнения, и люди были очень благодарны теперь за тот белый туман, потому что проблески чистого неба сводили людей с ума, а туман выявлял только тени. В тихих тавернах моряки испуганно шептали о том, что можно увидеть при лунном свете в странных водах уже шесть ночей недалеко от Багамы. Их слушатели не хотели уходить из таверны из-за того, что явилось вместе с туманом: приземистые резиновые твари, которых можно было ощутить, но редко удавалось увидеть; мокрые твари, выходящие на извилистые улицы Лхоска из моря. Нечто нечеловеческое пряталось в изогнутых приморских переулках, волоча свою добычу, пухлые щупальца подкрадывались к людям в темноте. И горожане разумно воздерживались от того, чтобы ходить грязными, скользкими тропами, где в тумане, между шатающимися сараями их могли похитить.

Во время этих событий мало кто обратил внимания, что торговец коврами изменил оформление своей странной витрины: привычных кукол там уже не стояло, вместо них Длареб разместил грубые восковые образы чего-то нечеловеческого. Длинные серебряные булавки он воткнул в каждый неуклюжий живот с явной закономерностью: каждая булавка обозначала вершину пятиугольника, или, возможно, подразумевала пятиконечную звезду, фигуру иногда более многозначительную. Но их создатель, как было замечено, находился в состоянии большой тревоги, и даже забыл поколотить Лира за какой-то очередной прогул. Только однажды Длареб взглянул на звёзды в окрестностях Ориона, затем закричал и ушёл, чтобы спрятать этот богохульный серебряный шар, пока его Владелец не прислал за ним своих гонцов; ведь если Владелец сам лично придёт за шаром, у Длареба не будет надежды убежать от Него. Затем, жалобно бормоча что-то про себя, он слепил этих отталкивающих, маленьких кукол. Но как только он их смастерил, с его телом начали происходить изменения - нездоровая дряблость и другие особенности стали позже настолько отвратительно очевидны, что Лир сбежал из этого магазинчика и никогда больше не возвращался туда.

Сейчас уж и не вспомнить, кто обнаружил несчастного продавца, гротескно присевшего под ковром кровавого цвета в его собственном магазинчике. Некоторые ужасные сомнения в идентификации трупа возникли из-за его чешуи, разбухшего лица и того, что произошло с руками Длареба. Горожане не придали значения тем двум странным символам, нарисованным на ковре обгоревшей щепкой, или третьему, сделанному кровью, предполагая, что кто-то проскользнул в магазин вместе с Ночью, и произошедшее - не более, чем убийство; хотя немного было таких знаменитых человекоубийц, когда-либо прибегавших к такому малоэффективному методу, как втыкание в жертву множества длинных серебряных булавок. Обсудив эти вопросы приглушёнными голосами, свидетели завернули Длареба в коврик кровавого цвета и похоронили его со скандальным отсутствием церемоний.

Но только когда они вернулись, чтобы закрыть магазин Длареба, они поняли, откуда появились булавки. Некоторые из людей хотели сжечь этих маленьких кукол отталкивающего вида, отвратительно позирующих и косящихся на прохожих, в то время как другие считали, что их скульптура стала чуть менее грубой, чем раньше. Но в огне куклы не горели, а только издавали странные визжащие звуки, и их пришлось бросить в мутное море под затуманенными звёздами.

Непостижимыми являются пути богов, и у людей нет надежды постичь их. Как только последнее из этих чучел было брошено в бормочущее море, оно начало слегка бурлить, словно что-то с сомнительными намерениями смеялось прямо под поверхностью воды. И поэтому люди ушли от моря быстрее, чем им следовало бы, и так и не заметили, пока не стало слишком поздно, что нечто ползло вслед за ними - его чёрная, резиновая шкура блестела от влаги. Оно преодолело пляж и дамбу, ненавязчиво скользнуло вверх по кривым переулкам в темноту и туман.

И только Лир, который явно тронулся умом из-за чего-то, что он видел, может рассказать об этом шокирующем финальном ужасе: о том, что за существо извивалось в ночи и добралось до могилы Длареба, и открыло её, издавая неприятные сосущие звуки; что за монстр вытащил сопротивляющийся, кричащий труп из его секретной норы в грязи и потащил его, всё еще изгибающегося и ругавшегося, назад к таинственным причалам и бурлящей, неприятной воде; и как, спустя несколько часов, оба были протиснуты в нескладную башню через крошечное освещённое окно чем-то, что имело зловещее сходство с щупальцем дьявольской рыбы.

ГЛАВА VII

ХАЗУТ-КЛЕГ

Слиф выскользнул из насмешливых теней сомнительного сна, будучи сам, как тень, и обнаружил запертые ворота, на которые указывал знак на камне. Слиф видел этот знак в других снах и предпочитал никогда не игнорировать его загадочное предупреждение, понимая, что неразумно быть упрямым, когда человек не знает, кому он должен будет ответить позже. Но теперь он вспомнил о коралловых куполах древней Катурии, которые давно исчезли из Мира, оставив вместо себя лишь звёзды. Затем Слиф подумал о красочных павильонах и ароматных садах среди деревьев гинкго; о том, как менестрели тихонько звонили в свои колокольчики и сладко играли на флейтах из розового дерева; и Мэтью Филлипса, которого Слиф покинул спящим на маленьком чердаке в Провиденсе, оставив ему только книги и сны для отражения приступов безумия, пока он не выяснит, куда улетела Катурия. И Слиф спустился к запертым воротам, потому что город, стоящий за ними, не имел названия на картах, но значился только в схемах, по которым закрытые группы астрологов ищут советов у мятежных звёзд.

Конструкция этих ворот - ни что иное, как высокая, запутанная паутина из пёстрых змей, чьи глаза слишком влажные, чтобы их можно было принять за аметисты. Слиф сидел, скрестив ноги, рядом с воротами, так, чтобы ему не пришлось слишком пристально смотреть в страшные глаза змей.

В это время пришла злая старуха в чёрном одеянии, волоча свой дьявольский мешок. Он вонял тошнотой бальзамирующих специй и мускусом отвратительных слизистых тварей, что ползают под сырыми камнями. Слиф совершенно ясно слышал, что старуха бормотала что-то себе под нос, или, возможно, она обращалась к чутким ушам кого-то, кто шевелился в мешке. Но когда она нажала на потайную защёлку и юркнула в ворота, Слиф вскочил и проскользнул за ней (и, конечно же, задел тот крошечный серебряный шнур, который звонит в колокольчик в маленькой комнате, очень глубоко под землей, где живёт в полном одиночестве в темноте за пределами мира Тот, кто, услышав этот маленький колокольчик, взял в лапу серебряное перо и начал записывать).

Затем эта старуха обернулась и косо взглянула на Слифа, размахивая своими длинными, бесформенными рукавами в жестах, явно указывающих на звёзды. Слиф не мог понять эти жесты, но он догадался, что они не сулят ему ничего хорошего. И когда старуха действительно наклонилась, чтобы развязать свой пугающий мешок, который уже сопел в сторону Слифа, он убежал и скрылся за дюной. А старуха только свистнула мешку и заковыляла с ним к сторожевым огням города.

Слиф смутно осознавал, который был час, когда он увидел, как Ночь зловеще отступает на Запад, в свой мифический колодец, откуда она согласно легендам проходит подземными путями и вновь появляется на Востоке. Звёзды друг за другом медленно плыли по неровному краю Мира; и вскоре не стало больше звёзд, потому что только Ночь вправе владеть таким сокровищем, а не те мрачные сумерки, который вечно витают над городом. Но Слиф не думал об этих вещах, он только задавался вопросом, почему Ночь уходит с появлением Дня, и не пытается захватить всё небо? И он вспомнил рвение старухи, указывающей ему на какую-то определённую звезду. Ибо одна бледная звезда никогда не уходила в пропасть, но бодро стояла над темными базальтовыми башнями...

Между тем три фигуры приближались к Слифу с Востока. Ему не понравился вид этих фигур, или то, как один из них странно прыгал на четвереньках, а другой подгонял его. Их движение было тихим и быстрым. Слифу не пришлось долго ждать, троица быстро оказалась под его дюной, на крутой склон которой он уже вскарабкался, чтобы наблюдать за Ночью. Слиф мог даже прочитать иероглифы на желтой одежде этого первого Существа, чешуйчатая морда которого выражала ужасную усмешку. Его долговязый слуга был завернут в саван и управлял третьим существом с помощью железной пики. Последнее было слишком отвратительно, чтобы его можно было описать. Первое существо сделало знак своим товарищам и прошипело им сквозь ряд пугающих многочисленных зубов: "Сегодня вечером был шёпот среди звезд." "Конечно, настало время", молвил долговязый. Третье создание вообще ничего не сказало, но захихикало и вытерло слюну со своего мягкого, дряблого подбородка. Затем все трое последовали через равнину к городу и его ужасной звезде. Слиф тихонько спустился с дюны и последовал за троицей, держась на разумном расстоянии, и в результате потерял их в переулке в районе улицы табачных лавок.

Улицы этого города тёмные, узкие и извилистые, и очень во многих местах мрачные дома опасно наклоняются, чтобы перекрыть одинокие тропинки, и доводят некоторые закрытые мансардные окна до страшной близости к скользкой брусчатке. Дома все шатаются; серые, покрытые коркой из лишайника кирпичи подозрительно смотрят сквозь оконные рамы из свинца. Странные голоса, не свойственные ветру, бормочут в переулках. Слифу не нравилось, как были расположены эти дома, из-за них улицы выглядели запутанными. Иногда тенистые переулки вели в широкие дворы под открытым небом, где потрескавшиеся плиты до сих пор несли на своей поверхности злобные астрологические символы и имена многих, пользующихся дурной славой демонов, а также имена некоторых менее известных, но бесконечно более страшных сущностей. Но Слиф тоже не хотел задерживаться в этих тёмных подозрительных дворах, потому что пугающие окна, смотрящие на них, были распахнуты, и к ним были прикреплены верёвочные лестницы. Наконец, он натолкнулся на маленькие железные ворота, которые явно были сделаны тем же мастером, что изготовил ворота из бронзы за пределами равнины; но Слиф не стал подходить к воротам слишком близко, видя, что здесь глаза змей сделаны более умело. Также Слиф не хотел беспокоить Стража, сидящего с другой стороны от малых ворот. Этот угрожающий персонаж сидел на корточках спиной к Слифу, выполняя особые ужасные ритуалы своим посохом.

Поверх головы стража и чуть выше части тела, которая служила ему плечом, Слиф видел широкую, мощёную аллею, освещённую греховными красными огнями храмов, возвышавшихся по обе стороны. Это были храмы, посвящённые всем недостойным богам, которых люди отрицают, глупо полагая, что поклонение для богов в Ультаре может иметь какое-либо значение. У местных жителей есть странные легенды о запрещённых идолах, которым приносят жертвы без какого-либо соблюдения правильного времени, не обращая внимания в каком созвездии находится Луна. Эти боги жаждут иной плоти, не козлиной. На этой улице за воротами также стоял низкий, ужасный дом без окон. Слиф впервые заметил его, когда низкорослый смуглый мужчина с мечом, покрытым драгоценными камнями, крадущейся, скользящей походкой вышел из двери этого дома и направился на Пантеон-стрит по какому-то делу, для которого темнота и драгоценности имели важное значение.

Через несколько минут появилась вторая фигура из того же низкого, ужасного дома... та злобная старуха в чёрном с её жутким мешком. Казалось, что у неё появились срочные дела, она бросилась к железным воротам и оттолкнула чудовищного Стража; тому пришлось удалиться, упираясь и рыча, в трещину, лежащую в основании ониксовой стены. Затем она прошла через ворота и направилась в узкую аллею. Но когда Слиф повернулся, чтобы выйти на широкую улицу с храмовыми огнями, он обнаружил, что огромное туловище Стража уже вернулось обратно на своё место напротив закрытых ворот. И опасаясь, что он никогда не сможет найти обратный путь через эти извилистые переулки, боясь того, что может случиться, если он этого не сделает, Слиф поспешил назад в том направлении, которое ему меньше всего нравилось, но инстинкт подсказывал Слифу, что нужно следовать за ведьмой.

И как только аллеи начали играть странные трюки с его здравомыслием, Слиф заметил, что смутная фигура старухи только что скользнула за угол, а тот бесформенный чёрный мешок ковылял за ней по пятам. Но когда Слиф поспешил туда, где он видел старуху, она уже исчезла. Затем в верхней комнате одного дома зажглась свеча, чьё-то лицо прижалось к оконному стеклу, и где-то позади Слифа дверь, чьи петли были в плачевном состоянии, медленно открылась...

А в большом дворе, где чувствительные дома в безумстве испуганно отклонились от чего-то ужасного, и странные, мерцающие тени шуршали своими чёрными крыльями в свете той адской звезды, и садились на башню без окон, хихикая и свесив вялые щупальца, Слиф обнаружил старуху. Она стояла на пятой ступеньке древнего помоста, весь он был украшен ужасными, тайными именами Азатота, выложенными крошечными изумрудами. Ведьма склонилась над богохульным, покрытом лишаем алтарём, она тихо напевала и чертила какие-то странные узоры во внутренностях ребёнка. Нечто, что старуха прочла в кровавых линиях, казалось, понравилось ей, и она трижды плюнула на алтарь, выкрикнув Имя.