28 августа Троцкий должен был вторично давать показания на суде над норвежскими нацистами. Его стали допрашивать более сурово, чем их; как только Троцкий сказал «да» в ответ на один из вопросов, заданных ему по поводу его связей со своими последователями за границей (вопросы не имели никакого отношения к делу о взломе, направленному против нацистов), — судья заявил, что Троцкий должен признать за собой нарушение обязательств, обуславливающих решение на его въезд в Норвегию.
Троцкий в сопровождении полицейского был доставлен в министерство юстиции. В присутствии высоких чиновников министр вручил ему некий документ, который Троцкому надлежало подписать в нескольких местах. Это было правительственное заключение, которое гласило, что Троцкий вместе со своими сторонниками занимался конспиративной деятельностью и печатно нападал на иностранные правительства. Он должен был дать обязательство, что не будет заниматься ничем таким, что могло бы «вовлечь» его самого, Наталью или его секретарей в «политические события в Норвегии или за рубежом»; он обязывался впредь избегать в своих теоретических работах всяких «нападок на какое бы то ни было иностранное правительство». Более того, Троцкий должен был согласиться жить только там, где ему будет указано правительством, не возражать против перлюстрации его писем и прослушивания его телефонных разговоров.
Подписание этого позорного документа, равносильное прямому отказу от всякой политической деятельности, не могло даже подлежать обсуждению.
Тут проявились театральные таланты Троцкого. Он подтянулся, глаза его «сверкнули презрением».
Он попытался заставить Трюгве Ли признать, что он, Троцкий, никогда не вмешивался в местные дела, никогда не руководил никакой террористической деятельностью из Норвегии, никогда, в сущности, не нанес ни малейшего ущерба Норвегии. Странное обвинение правительства в том, что он нарушил «обещание воздерживаться от любой политической деятельности», смехотворно; он, как и любой социалист или коммунист, никогда не мог давать таких обещаний. С этой точки зрения, как могла его статья о Франции в «Нейшн» быть более преступной, чем то интервью, которое он дал самому Ли для официального правительственного органа? И как они могут судить о его деятельности на основании тех материалов, которые были украдены в его доме налетчиками, помогающими фашистам?
Троцкий заговорил громче, его голос был слышен во всем здании:
«Впервые вы спасовали перед нацизмом в своей собственной стране. Вы поплатитесь за это. Вы думаете, что находитесь в безопасности и вольны поступать с политическим эмигрантом, как вам заблагорассудится. Но близок день — запомните это! — близок день, когда нацисты выбросят вас из вашей собственной страны, вас всех вместе с вашим старомодным премьер-министром!»
Это предупреждение — в подтверждение древнейшей традиции — не было забыто: когда четыре года спустя нацисты выслали из страны это самое правительство, король Хаакон напомнил Ли о «проклятиях» Троцкого — они беседовали, дожидаясь корабля, который должен был увезти их в Англию.
Теперь Троцкий и Наталья находились под строгим домашним арестом. Они находились под охраной двадцать четыре часа в сутки; в доме было двадцать полицейских в сапогах; они курили трубки и играли в карты.
Запрещены были всякие посещения. Чтобы получить газету, ему требовалось специальное разрешение властей; все его письма перлюстрировались.
Единственное, что было доступно Троцкому и Наталье — это слушать радио. Московское радио развернуло широкую пропагандистскую кампанию по поводу Первой Шарады: обвинения, высказанные в зале суда, повторялись и комментировались всеми средствами массовой информации, доступной правительству большой державы.
Чтобы уничтожить Троцкого, поднялся настоящий пропагандистский шквал, причем в первую очередь использовался факт его молчания. Поскольку много недель подряд со стороны Троцкого не было никакого ответа, естественно возникал вопрос: может быть, за всем этим на самом деле что-то есть? Сам факт интернирования норвежскими властями также производил на многих определенное впечатление: в конце концов, не может же нейтральное правительство, к тому же социалистическое, поступать таким образом, если не..?
Он метался, как зверь в клетке. Он был бессилен, ему стало ясно, что он не может защищаться в международном масштабе; тогда он попытался сделать что-нибудь на месте. Троцкий возбудил дело против нескольких норвежских издателей, которые на страницах своих газет печатали «обвинения» Вышинского — правительство приостановило это дело.
Просто приостановить дело было бы незаконно: чтобы остановить Троцкого, Ли должен был выдумать специальный декрет, запрещающий иностранцам, интернированным по декрету от 31 августа, «выступать в качестве истца в норвежском суде без согласования с министерством юстиции». Троцкий был единственным иностранцем, к которому были применены оба декрета.
Тогда Троцкий предпринял попытку доказать свою правоту в иностранных судах — он возбудил в нескольких странах дело о диффамации против коммунистических издателей. На этот раз норвежское правительство, даже не пытаясь соблюсти видимость законности, приостановило его попытки без всяких оснований.
Теперь Троцкий был связан по рукам и ногам, его заставили замолчать. Ему разрешалось поддерживать связь только со своим сыном Седовым, причем содержание его писем было строго ограничено. Теперь Седов был единственным борцом за дело своего отца против всего вала злобной пропаганды Москвы.
Конечно, Седов был также причастен к делу, как и Троцкий: его имя, как соучастника преступлений, неизменно упоминалось вместе с именем отца. Он был главной опорой «террористического заговора»; привлечение его к делу расширяло возможности советского прокурора — Вышинский мог «устанавливать связи» между различными элементами всего сфабрикованного дела, становившегося все более разветвленным.
Положение Седова было даже более мучительным, чем положение Троцкого. Как человек молодой, он благоговел перед многими из тех, кто сейчас появлялся в зале суда в Москве. Каменев был его дядей (Троцкий почти никогда не упоминал об этом). Дети большевистских вождей росли вместе, и Седов всех их хорошо знал, в том числе и детей Сталина. Теперь все кумиры его горячей юности были обесчещены и уничтожены.
Через несколько недель после окончания Первой Шарады он опубликовал статью «Красная книга о московских процессах». Впервые обвинения, выдвинутые в Москве, были опровергнуты на основании фактических данных. Седов, используя чисто юридический подход, очень убедительно опровергал единственные вещественные доказательства, которые были представлены; в обвинении утверждалось, что отель «Бристоль» в Копенгагене был местом встречи сына с отцом, встречи, якобы необходимой для продолжения их конспиративной деятельности; Седов показал, что он вообще никогда не был в Копенгагене вместе с отцом. Это была одна из нескольких явных ошибок, допущенных режиссерами Первой Шарады; эта ошибка показала, насколько опасны для обвинения любые факты, во всяком случае те, которые недоступны Наркомату внутренних дел (НКВД). Защита сына ободрила Троцких — в их положении, которое, по сути, мало чем отличалось от одиночного заключения, это был первый сигнал помощи. Троцкий писал: «Наш дорогой храбрый Лева (Седов)! Мы с женой сказали друг другу: «У нас есть защитник».
Седов жил теперь в постоянном напряжении; физически он был даже более уязвим, чем отец — Троцкий находился, по крайней мере, в относительной безопасности. Седов был легко достижим для агентов НКВД; ему казалось, что кто-то следит за каждым его шагом, и впоследствии стало ясно, что это ощущение было оправдано. Из своих французских друзей троцкистов он был наиболее уверен в Марке Зборовском, молодом человеке, известном под именем Этьен.
Зборовский был очень полезен; он изучал медицину и философию и помогал издавать «Бюллетень»; он, кроме того, был членом небольшого Русского комитета, поддерживавшего связь с оппозицией в Советском Союзе. Седов и Троцкий полностью доверяли Зборовскому; ему даже поручали получать почту Седова; он хранил у себя в доме самые секретные бумаги Троцкого.
Намного позже выяснилось, что Зборовский был сталинским агентом; его задачей была слежка за французскими троцкистами. Именно присутствие Зборовского в окружении Троцкого, в сущности, объясняет тот факт, что НКВД никогда не пытался похитить его архивы, которые сам Троцкий считал чрезвычайно важной характеристикой своего политического облика.
Для точности нужно сказать, что одна небольшая попытка все же была совершена: в начале ноября 1936 г., испытывая финансовые затруднения, Троцкий продал часть своих архивов Нидерландскому институту социальной истории. Несколько папок были надлежащим образом переправлено в парижское отделение института, которым тогда руководил Борис Николаевский, известный меньшевистский архивариус; но основная масса архивных материалов по-прежнему хранилась на квартире у Зборовского. Папки должны были быть вот-вот положены в банк, когда на помещение института был совершен налет, и несколько папок было похищено. Налет был совершен гораздо более профессионально, чем это мог бы сделать обыкновенный вор; но, с другой стороны, ничего ценного не было взято — только пустяки, вроде газетных вырезок.
Налет был явно делом рук НКВД, однако на следствии Седов полностью отвел подозрение от тех троих людей, которые только и могли знать о пересылке архива — Николаевского, беженки-меньшевички мадам Лолы Эстрин и Зборовского — особенно последнего!
Эта маленькая тайна раскрылась много лет спустя, когда выяснилась истинная роль Зборовского: он в течение многих лет был таким близким другом Седова и Троцкого, что НКВД никогда не приходилось беспокоиться по поводу архивов Троцкого: у агентов НКВД всегда было достаточно фотокопий. Небольшой налет несомненно был устроен для того, чтобы Зборовский выглядел еще надежнее в глазах Троцкого — попытки НКВД похитить архив срываются только потому, что Зборовский всегда на страже, как верный пес!!!
Троцкий вынужден был оставаться в Норвегии в мучительном одиночестве еще несколько месяцев. Друзья в Соединенных Штатах делали все возможное, чтобы он мог выехать в Мексику; эго тоже было опасно, но выхода не было. Троцкий все еще не имел доступа в мировую прессу, которая беспрерывно поносила его всеми доступными Сталину средствами.
Во время домашнего ареста его два или три раза посетил Ли. В одно из посещений, 11 или 13 декабря, Ли заметил на столе книгу пьес Ибсена (Троцкий был большим почитателем Ибсена); Ли впоследствии вспоминал, что Троцкий ядовито сравнивал ситуацию, в которой оказались он и Ли, с положением некоторых персонажей в ибсеновской пьесе «Враг народа».
Похоже, у Троцкого хватило дерзости сравнить Ли с бургомистром Штокманом, пожертвовавшим ради статус-кво даже своим братом: «Ваше правительство обладает всеми пороками буржуазных правительств, и ни одним из его достоинств».
Ли был огорчен: он заметил, что было глупой ошибкой позволить Троцкому приехать в Норвегию. В ответ Троцкий сказал: «Теперь вы желаете исправить эту глупую ошибку, совершив преступление?» — и затем добавил реплику из «Врага народа»: «Мы еще посмотрим, станут ли низость и трусость настолько сильными, чтобы заткнуть рот свободному и честному человеку?»
Это избавило Троцкого от продолжения беседы: Ли поднялся. Он обернулся и протянул руку. Троцкий руки не подал. Это уже не имело значения — Троцкий должен был вот-вот покинуть Норвегию.