Как-то при Миколке Лукия Авдеевна спросила:
— Валентин, о чем говорилось на Третьем съезде комсомола?
— Не знаю, — спокойно ответил Конопельский.
— Почему? — удивилась учительница.
— Я же там не был.
Лукия Авдеевна рассердилась:
— Ты думаешь, что говоришь?
Конопельский округлил глаза:
— Лукия Авдеевна! Как же! Я как представитель высшего класса млекопитающих, то есть человек, от низших существ тем и отличаюсь, что как примат из приматов способен к мышлению, а также, как вы лично можете убедиться, без каких-либо затруднений владею членораздельной речью...
Лукия Авдеевна меняла гнев на милость:
— Да ну тебя, Конопельский! Тебе бы в цирк или на сцену... Ну и комик! Всегда насмешит до слез.
И по существу:
— Однако без шуток, мальчики. Ступени надо знать: ведь стыдно будет образцовой спальне очутиться в хвосте.
Умел Конопельский насолить учителям. Особенно доставалось на уроках Марине Ивановне. Каверзных вопросов он ей больше не задавал. Учительница быстро сориентировалась и теперь умела дать отпор таким умникам. А когда возникал вопрос, на который сразу и не ответишь, Марина Ивановна спокойно заявляла: завтра скажу. И на следующий день обязательно на него отвечала.
Тогда Конопельский нашел новую «ахиллесову пяту» у своей учительницы.
Объяснив материал, Марина Ивановна имела обыкновение спрашивать:
— Поняли?
Конопельский на это, не моргнув глазом, разводя руками, заявлял:
— Марина Ивановна, я абсолютно ничего не понял.
— И я тоже, — хмуро басил Маслов.
— И я, как ни напрягал внимание, ничего не понял, — присоединялся Трояцкий.
А тут и Зюзин им на подмогу:
— Вы как-то туманно... абстрактно...
Марина Ивановна то краснела, то бледнела и умоляюще поглядывала на учеников:
Всем непонятно?
— Всем! — в один голос отвечала Миколкина спальня. Один Миколка молчал.
Карина и другие девчонки пробовали протестовать, заявляли, что им все ясно.
Тогда Маслов показывал им из-под парты кулак:
— А ну, заткнитесь! Им ясно! Коперники, Ньютоны нашлись! Вам ясно — ну и молчите. А мне неясно.
Голоса девчонок тонули в мальчишечьем шуме, становясь все больше и больше несмелыми, а потом и вовсе стихали.