В мастерской поднялся такой шум, что слышен был даже снаружи, — так возмутила всех эта новость.
— Так чего же мы стоим? Пошли. Все комиссии скажем.
— Пошли!
— Леонид Максимович у нас мировой!
— Пусть убирается вон эта комиссия!
В одну минуту мастерская опустела. Возбужденные, встревоженные интернатовцы бросились в школу. Миколка остался один, ему нужно было уложить инструмент, выключить свет. Рядом топтался Конопельский.
— Парники?
— Умгу.
Конопельский, видимо, никак не мог решиться спросить.
— Настоящие?
— Ну да.
И уже когда Миколка стал запирать дверь, спросил:
— А мне можно?
— Что? — не понял Миколка.
— Ну, вместе с тобой... в мастерской... столярничать и вообще...
Курило некоторое время подумал:
— Почему нельзя? Можно...
Конопельский просиял. Его синие глаза затеплились как-то по-новому, улыбнулись совсем по-детски.
— И вообще, Микола... давай забудем про старое.
— Я никогда про это не поминаю.
— Если хочешь... я заменю тебе Андрея...
Курило, как взрослый, нахмурил лоб:
— Заменить Андрея нельзя...
Конопельский почувствовал себя неловко и постарался поправиться:
— Да, такие, как он, встречаются редко.
Когда они вышли из мастерской, ребята уже добежали до школы.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ,
предпоследняя
Чем ближе подходили к комнате, где заседала комиссия, тем медленнее становились ребячьи шаги. А когда свернули в тот коридор, то и вовсе остановились.
— Вот так все и ввалимся? — спросил кто-то нерешительно.
Идти такой оравой и в самом деле неловко. Еще, чего доброго, вместо помощи только делу навредишь.