Но вот коновал велел Ляму держать за положенное место. Взмах кривым ножом — раз, другой — и операция окончена. Жеребец дернулся. Из его глубин вырвался хриплый мык, полный невыразимого ужаса, точно враз ударили по десятку расстроенных контрабасов.
Лям отскочил в сторону, по всему его телу пробежала дрожь, но пациент уже успокоился. Когда его развязали, он вскочил на ноги, изогнулся всем телом к задним ногам и стал разглядывать свою рану.
За день они сделали шесть операций. С одним быком провозились часа три. Его нельзя было сдвинуть с места: ноги его были словно четыре стальных врытых в землю столба. Этот удивительный слиток первобытной силы и упрямства вызывал зависть и восхищение. Наконец он тронулся с места и тотчас раскидал всех вокруг, точно щепки. Когда его свалили, он с таким ревом запрокинул морду, что хозяин в страхе отпрянул, а затем подбежал и стал часто-часто крестить его.
Вечером уставший коновал уселся, вытащил из-за пазухи свой заработок и отсчитал Ляму десять звонких пятиалтынных. Лям был очень доволен.
— Через четыре дня снова базар, — сказал коновал, ощупывая больную подмышку. — Пойдем со мной на постоялый двор. Деньги у тебя есть, покушаем, попьем. Ночевать-то тебе негде?
Что ж, Лям готов пойти с ним. Ночевать ему действительно негде, разве только на улице, как вчера. Но теперь у него деньги. Завтра он встанет, поест и отправится искать Петрика. Коновал добрый, он обоих обучит своему ремеслу. Он уже стар и все равно скоро умрет, тогда Лям и Петрик станут коновалами, будут зарабатывать деньги. А там напишут своим, чтобы приехали. Позже они оба будут учиться на инженера или на художника.
Как только они вошли в заезжий дом, к Ляму приблизился толстый хозяин, взглянул на него, на коновала, затем снова на Ляма. Лям уже расположился пить чай, как вдруг хозяин снова подошел к нему, и его жирные губы зашлепали:
— Ты еврей?
Лям удивился. Ну да, еврей. А что такое?
— Тогда тебе нельзя здесь ночевать. Евреям здесь не положено. Убирайся!
В разговор вмешался коновал:
— Ты что голову морочишь, Терентий Иванович? Не видишь, что ли? Это мой помощник. С каких это пор коновалам здесь жить не положено?
— Не то, родимый, не то. Евреям в Николаеве жить воспрещается.
— Да я ж тебе говорю, Терентий Иванович, это мой помощник.
— Нет, нет, дорогой. Надзиратель оштрафует и тебя, и меня. Пускай идет в Варваровку, там евреям дозволено.
— Ох, ох! — коновал вертелся, щупал себя под мышкой. — Ох, ох! Да ты погляди на него, Терентий Иванович! Ведь он величиной с собачонку — тоже мне еврей!
Коновал налил себе чаю, велел и Ляму налить, завел разговор, утешал его. Лям плохо слушал, руки у него дрожали. Как это так — запрещается жить? Он никак не мог этого понять и от обиды едва сидел на месте. Он здесь не останется и чаю пить не будет.
Коновал отвел хозяина в сторонку и долго уговаривал его, но тот стоял на своем и только разводил короткими ручками. Впрочем, Лям все равно не остался бы здесь, ему было горько и противно. Коновал с досадой плюнул, подхватил свой узелок и обратился к Ляму:
— Вставай! Пошли в Варваровку.
Надолго запомнилось Ляму то, что ему пришлось испытать в этой Варваровке.
По дороге они встретили старьевщика, который нес на плече всякие лохмотья. На голове у него был цилиндр, на ногах генеральские брюки. Ляму показалось, что брюки надеты у него задом наперед.
Лям спросил у старьевщика:
— Еврей?
— А как же?
Тогда Лям подошел к нему вплотную:
— Скажите, пожалуйста, может, вы знаете, коновалы имеют право жительства в Николаеве? Я коновал.
— А почему тебе не подходит Варваровка? Там немало евреев.
— Мне надо быть в Николаеве. Я ищу товарища. Неужели в Николаеве нет ни одного еврея?
— Как это нету? Николаев, слава богу, вполне еврейский город. Там еще в позапрошлом году был погром. Вполне еврейский город. В Варваровке только ночуют, а живут в Николаеве. В Николаеве работают, ведут дела. Можешь остановиться у меня, если хочешь. У меня в Варваровке есть каморка.
— Я с компаньоном.