Случается, Лям станет рядом с Пустыльниками, и тогда его оторопь берет: хозяин вдвое выше его, хозяйка на голову выше хозяина, а сын Ара на две головы выше своей мамаши. Вся тройка здорово ругается, особенно когда они смотрят в окошко на белый домик с высоким крылечком, где проживает их конкурент, — отрава их жизни.
«А дура она будет, Элька, если согласится!..»
Строгая хозяйка обжигает себе руки у печки: ее длинные большие ноги делают маленькие шажки по тесной кухоньке, и громоздкая фигура загораживает единственное подслеповатое окошко. Из горячей печки идет вкусный запах поджаристых кнышей, распространяется по всем комнатам и стелется над исчирканными, исписанными мелом столами. И когда Ляму велят перебрать мешки под прилавком, чтобы найти ремни, запах кнышей преследует его и там, приятно щекоча ноздри.
Является сапожник Бер-Волф. Он часами торгуется из-за копейки, а Пейсах Пустыльник выкладывает ему всякие расчеты, беспрерывно вертит мелок и доказывает, что он никак не может уступить. Это длится долго, и можно тем временем сбегать на кухню, просто так, воды попить.
— Лям, быстро! Принеси охапку дров!
Он собирается с духом и щупает свои щеки: «Сказать ей до кнышей или после кнышей?»
— Бабушка сказала, что…
Багрово-красная хозяйка взмахнула половником:
— Что-о-о?
— Бабушка сказала, что я распух.
Хозяйка нагнулась, подтащила Ляма к окну, осмотрела его руки, потрогала щеки, расстегнула на нем рубашку и засунула ему за пазуху свою огромную шершавую лапу.
— Бабушка просила, чтобы вы отпустили меня на день домой.
Хозяйка развела руками:
— Слыхали? Из-за этого парня можно с ума сойти!.. Пейсах!
Она направилась к мужу в лавку.
Теперь Лям на кухне один. Вот два противня с кнышами, лежат еще рядками, не раскиданы… Голова кружится… В мисочке сладкий взвар… Кошка что-то лижет… Наглая кошка!.. В ногах тяжесть… К книгоноше надо… Петро и Переле… Две библиотеки… Коричневые противни с кнышами… Они лежат рядками… Элька, Элька! Скажи «да», Элька!
Расстроенная хозяйка надавала Ляму кнышей, и не только для него, но и еще для кого-то. Она велела ему идти черным ходом, чтобы никто не видел, что у нее люди пухнут.
Она крикнула ему вслед:
— Скажи Эльке, что я велела смазать керосином…
[9]
Когда он вбежал в знакомую темную комнатку, его охватила радость — на него пахнуло родным, своим.
Все игрушки, все самоделки, которые он когда-то мастерил, вот они, здесь. За этот один день, который он проведет дома, он все-все переделает, все закончит; все, за что несколько лет подряд принимался и не доводил до конца.
Главное — Петро. А еще — Переле… Но с чего начать? Он незаметно выбрался из дому и заглянул к Фекле.
Фекла горестно сказала:
— Его взяли на мельницу к Лукьянову. Никто не знает, что Лукьянов его выгнал. Продержался бы там хоть до копки свеклы.
— Эх, если б он пришел!.. Он мне очень нужен, Фекла, до зарезу.
Дома Лям стал отовсюду выволакивать свои самоделки, инструменты, спустил сверху на веревке неоконченный, трехколесный велосипед. Опухшие пальцы Ляма двигались ловко, умело, уверенно, совсем как в старое время.
Везде набросано. А Элька, которая вот уже несколько дней работает дома для базара, строчит на машине и ругается:
— Засорил весь дом! Сладу с ним нет!
А потом, склонившись над пестрым шитьем, напевает под лапку машины: