В пламени этого пожара начисто сгорел страх Петрика перед помещиком Лукьяновым и перед лукьяновским судом.
[7]
Фекла подтапливала печурку. Сухой кизяк дымил и наполнял землянку смрадом. Фекла все время держала на огне кулеш. Петрик сегодня что-то запоздал, видно, его не отпустили вовремя.
Наконец он явился, но на мать даже не глянул и есть ничего не стал. Пробурчал невнятно себе под нос:
— Есть не буду. Спать хочу.
Фекле это не понравилось. Что-то здесь неладно. Она подошла к сыну, вытирая слезящиеся от дыма глаза:
— Что с тобой?
— Ничего.
— Почему так поздно пришел?
Он буркнул что-то неразборчиво и направился к постели.
Мать остановила его, подняла на нем рваную рубаху и стала ощупывать и оглядывать его спину.
— Пусти! — отвернулся он. — Меня не били. Я сам виноват. — И вдруг припал к матери.
— Что случилось? Говори уж.
— Я потерял квитанцию за сегодняшний день.
— Ой, лихо мне! — Она с неожиданной силой оттолкнула сына. — Как же ты потерял?
— Потерял… Не знаю как. Искал. Нету.
— Искал? В такой темноте? Ох, горе мое!
Лям все это слышал. Он сидел на лавочке в темном углу, скрытый дымом и сумраком. Потихоньку выбрался из землянки и зашлепал по лужам. Он долго месил грязь ногами, низко опустив голову. Глаза застилал тот особенный хмурый сумрак, какой бывает только вечерами ранней весной. Он разбивал каблуком хрупкий ледок на лужах, похожий на серые лоскутки бумаги. Ему все чудилось, что за ним шагают и Фекла, и Петрик, и бабушка. Они бредут, пригнувшись к лужам. Фекла ворчит, ругается, а бабушка с ней говорит по душам. Фекла еле плетется на своих распухших ногах и в конце концов умолкает.
Когда Лям, потный, забрызганный грязью, вернулся в землянку, Петрик уже сидел за столом и хлебал кулеш. При желтом свете каганца было видно, как пар от кулеша окутывает его лицо.
Рядом сидела мать и успокаивала его:
— Ничего, ты работал, и тебе заплатят. Гайзоктеру не нужны твои семь копеек.
Потом она сняла с него сапоги. Петрик не давался, но мать настояла на своем. И хотя мать и сын неуклюже, без тени улыбки боролись между собой, все же чувствовалось, что между этими двумя забитыми, измученными существами протянулась ниточка любви и преданности.
Гайзоктер стоял на пороге маслобойки с полным карманом медяков и серебра и выплачивал жалованье. Сначала взрослым рабочим, а потом уж и мелкоте. Петрик вручил ему пять квитанций и не успел заикнуться насчет шестой, как Гайзоктер перебил его:
— Потерял — пропало. Твой убыток.
Фекла, которая все время держалась неподалеку, приковыляла на своих больных ногах и стала просить:
— Добрый пан, все знают — он работал. Пусть Мотя скажет. Он всю неделю работал.
— У меня фабрика, слышишь? — сердито отрезал Гайзоктер. — Мои квитанции все равно что деньги. Ты потерял деньги, а я виноват? Где это слыхано? А если кто-нибудь придет с твоей квитанцией, что тогда делать? Я обязан заплатить. Вот и выйдет, что твой сопляк обойдется мне в четырнадцать копеек на день. Разве это справедливо, чудаковина?
Он был по-своему прав, Гайзоктер, и толковать с ним больше было не о чем. Мать с сыном вернулись домой, полные ненависти и гнева к хозяину.
Наконец-то Лям добился своего: бабушка отправилась к Гайзоктеру просить, чтобы тот взял Ляма на маслобойку.
— Ваш внук мне не нравится, — сказал Гайзоктер. — Он мне не нужен.