Амулет Трёх Сестёр, редкий, не выпадает при смерти, невозможно украсть или подарить. Открывает ветвь в познании Магии Жизни.
Покрутил и так, и сяк. Огляделся, нет ли никого вокруг. Лизнул амулет. Н и ч е г о. Вдруг осенила, одна мысль достал склянку с +10 маны, вынул пробку и вылил эликсир на поверхность амулета. Всё содержимое впиталось до капельки и амулет ощутимо нагрелся. Так, пошло дело. Сколько у меня там маны?
Уровень маны Интеллект х 10 = 610 ед.
Руки с амулетом перед глазами и мысленно потянулся к синему столбику маны в интерфейсе и попытался совместить с центром артефакта. Получилось! Моя мана начала стремительно убывать, а артефакт даже засветился, немного обжигая мне руки. Над ним появилась шкала:
Заряд амулета Трёх Сестёр 620\10000
Вот это я понимаю, аккумулятор! Присмотрелся к своей полоске маны, она медленно заполнялась. Физически опустошение своего резерва не почувствовал. Это непорядок. Всё время контролировать в бою уровень маны — это отвлекает. Скорее бы пятидесятый, если мне сегодня не приснился кошмар и богини не соврали, то на нём откроется полный интерфейс, и, надеюсь, возможности его настройки.
Рядом со мной у поломанной телеги зашевелилась куча тряпья, затем в ней кто-то громко чихнул и на поверхности показалась вихрастая голова с чумазым веснушчатым лицом.
— Ты кто? — нагло вопросило оно меня, поковырявшись пальцем с обкусанным ногтем в левой ноздре.
— Конь в пальто. Здороваться не учили родители? — в свою очередь уставился я на собеседника.
Из кучи тряпья вылез, отряхнувшись, невысокий рыжеватый паренёк, одетый в бежевую, замызганную до неузнаваемости цвета, рубаху, кожаный жилет и замшевые коричневые панталоны. Мальчишка был полностью бос с не по росту большими ступнями, на которых сейчас смешно раскачивался, склонив голову на бок и прищурив глаз. Ник над ним был фиолетовый и гласил: Тиль Серебрушка, Вор.
— А у меня их отродясь не было! А тебе, дядя, чего здесь надо? Лавка Гуггенхайма так рано не открывается.
— Не так начали, — попытался смягчить я ситуацию, — я — Эскул, ученик мастера Гуггенхайма.
— Ха, свистишь, чё это старый пердун, решил на старости лет помощника взять? Да он за медяк удавится!
— Люди меняются, Тиль.
— Люди, может быть, но…
— Да, да, Тиль, я знаю и вижу, что ты тоже знаешь. Ты — хоббит?
— И что?
— И ничего. Есть хочешь? У меня есть сыр и хлеб. Воды, вот только…
— Ничего, обойдёмся, — тиль осторожно подошёл и присел рядом со мной на такой же чурбак. Я достал сыр и хлеб из обители. В инвентаре еда не успела зачерстветь. Поломав горбушку, я протянул куски половинчику, которые тот, схватив. Начал жадно кусать и торопливо пережёвывать, поглядывая на меня из-под белёсых ресниц. Я посмотрел на его исцарапанные и иссечённые ступни со следами старых плохо заживших порезов.
— Тяжело босиком? — спросил я, указав на его голые ноги.
— Обхожусь, спасибо за сыр, давно такого вкусного не ел.
— А говорят, хоббиты всё время так ходят, что это их национальная особенность.
— Ты где, дядя, такой дури набрался? По метёным улицам или по береговому песку, ещё куда ни шло. Но, например, по базару, врагу не пожелаю, иной раз такой дряни накидают или рыбью кость, к примеру, — мальчишка обиженно вытер нос и насупился.
— Ну-ну, не обижайся, Тиль, просто я, признаюсь, не местный, но людей вижу хорошо. Можно ещё вопрос?
— Валяйте, мастер, — паренёк вновь был в хорошем расположении духа, настроение менялось, как осенний ветер.
— Вот, не пойму, Тиль. Ты же вор? Укради себе сапоги и ходи нормально.
Опять что-то не то сказал. Половинчик сидел темнее тучи. Неловко вышло. Парень мне понравился с первого взгляда. Простотой своей, непосредственностью может. Бывает так, нравится человек, толком объяснить не можешь. Моё смущение прервал сиплый голос гоблина:
— Мастер Холиен, Тиль не из таких, он ворует только еду, да и то, когда долго нет работы и голодает. Ты же догадываешься, Эскул, что Древним не так просто жить в городе хуманов.
— А он что, тоже?.. — изумлённая инициатива половинчика была прервана звонким подзатыльником, прилетевшим от гоблина.
— Меньше будешь знать, крепче будешь спать, Тильман! Он наш, а подзатыльник ты получил за «старого пердуна», мне хоть и два века, но на слух не жалуюсь. Вот, я вам отвара из шишек медуницы принёс, не дело это, в сухомятку завтракать, — гоблин поставил перед нами глиняный широкогорлый кувшин, исходящий паром, к которому тут же присосался половинчик, обжигаясь и прихлёбывая.