История Советского Союза. 1917-1991: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Фактически власть Коммунистической партии не была поколеблена вплоть до провала Августовского путча, когда Верховный Совет Белоруссии провозгласил независимость и избрал своим председателем физика-ядерщика Станислава Шушкевича, чья кандидатура была предложена Народным фронтом.

Русские пребывали в состоянии неопределенности и разброда. Несмотря на то, что их культура и язык использовались как инструмент угнетения, они подвергались эксплуатации и дискриминации ничуть не меньшим, чем другие народы, и прекрасно это сознавали. Русскому языку ничто не угрожало, однако прочие причины недовольства были у русских совершенно те же, что и у остальных: разрушение окружающей среды, подрыв культуры, религии, истории и традиционного образа жизни. Кое в чем причин для недовольства у русских было даже больше — РСФСР не имела собственной коммунистической партии, столицы и Академии наук — в Москве, столице СССР, были преимущественно общесоюзные организации.

Это ненормальное положение — прямое следствие двойственной природы первой советской конституции, а также тех манипуляций, которые производили с ней впоследствии коммунисты.

Перестройка усилила комплекс неполноценности у русских. Смутное и тягостное ощущение, что их принесли в жертву, усугублялось также откровениями гласности и ростом антирусских настроений в республиках. В то же время русские ощущали себя ответственными за Союз — ведь это, с исторической точки зрения, была их империя, они населяли все ее уголки и считали ее своей родиной.

Двойственное положение, в котором очутились русские, не позволяло им создать народный фронт по примеру многих других народов СССР. Поэтому русские национальные чувства находили самые разнообразные отдушины. На одном из полюсов размещались чернорубашечники из “Памяти”, которые нашли докоммунистических козлов отпущения, ответственных за унижения русского народа, — ими оказались жиды и масоны. Позиции “возрожденцев” были особенно сильны в Союзе писателей РСФСР и в журнале “Наш современник”. Они благосклонно относились к свободе слова и к критике сталинистского прошлого, которую они сами и начали в 70-х гг., но при этом предупреждали об опасностях, которые несли с собой “эксцессы” западной культуры, в частности, поп-музыка и порнография. Они также пугали население перспективой превращения России в простой придаток западной экономики. По их утверждениям, радикальная экономическая реформа приведет к обнищанию народа, поляризации общества и потере общинного духа. То, что они предлагали вместо этого, было близко идеям Шумахера и Зеленому движению в Европе: развитие малого производства и “цивилизованной кооперации”, основанной на традиционной для России крестьянской артели.

Поскольку нерусские по происхождению жители России и русские демократы западного типа относились к националистам с растущей неприязнью, они были вынуждены вступить в союз с теми самыми силами, которых на протяжении 70-х гг. поносили сильнее всего, — с консервативной частью партийно-государственного аппарата. И те и другие стремились сохранить Советский Союз и замедлить движение в сторону рыночной экономики. Этот союз, который никак не был оформлен официально, но существовал де-факто, лишил националистов той поддержки, на которую они, в принципе, могли бы рассчитывать — на выборах 1989 и 1990 гг. они потерпели сокрушительное поражение. После этого националисты сделали ставку на авторитарный переворот.

Одной из причин обострения этнических проблем в ходе перестройки было то, что не удалось возродить экономику на общесоюзной основе. Действуя в духе новосибирского доклада, Горбачев пытался децентрализовать командную систему управления экономикой, сокращая количество принудительных плановых показателей и предоставляя предприятиям право заключать прямые договоры друг с другом и заказчиками, вместо того чтобы, как обычно, получать плановые задания от центральных министерств. Соответственно была понижена роль министерств и упразднены промышленные отделы ЦК, ранее ответственные за управление экономикой. Но вскоре выяснилось, что сохранившиеся министерства могут по-прежнему командовать даже при контрактной системе — предприятия не имели вообще никакого опыта самостоятельного поиска заказчиков и потому полностью зависели от министерств.

Если уж в промышленности не было никаких радикальных перемен, то что говорить о сельском хозяйстве. Бухарина, действительно, реабилитировали и разрешили крестьянам брать в аренду участки земли на срок до пяти лет. Но частной собственности на землю по-прежнему не было, а коллективные принципы сельского хозяйства оставались в силе. Колхозники очень медленно становились фермерами-арендаторами — отчасти из-за того, что колхозы и местные власти крайне неохотно предоставляли им землю, отчасти же просто потому, что у них не было никакого опыта индивидуального ведения хозяйства (кроме того, что они приобрели на своих мизерных приусадебных участках). Не было и необходимых им машин и оборудования. К тому же крестьяне привыкли к постоянным переменам партийной политики в области сельского хозяйства и не собирались связываться с частными владениями, не будучи уверенными, что эта деятельность встретит правительственную поддержку. Провал реформы сельского хозяйства во многом лишил Горбачева общественной поддержки, поскольку для многих критерием оценки его деятельности было наличие продуктов в магазинах.

Главным горбачевским нововведением в области экономики стали кооперативы, по сути частные предприятия, занятые производством товаров народного потребления и услугами. Это новшество было действительно удачным, однако именно оно внесло окончательный развал в экономику в целом. Во многих городах появились рестораны, парикмахерские, овощные магазины, автомастерские и т.д., где снабжение было гораздо лучше, чем в государственных предприятиях. Качество нередко тоже было выше — но и цены превышали государственные в три или четыре раза. Многие граждане СССР пользовались их услугами — платить, конечно, платили, но ругали кооператоров спекулянтами. Это было не просто проявление угрюмого российского эгалитаризма[31]. Кооператоры работали в условиях дефицита и потому вынуждены были завышать цены. Они сами этот дефицит и усугубляли, вступая в сговор с правительственными чиновниками, ответственными за материально-техническое снабжение. Такие сделки всегда были необходимы для того, чтобы плановая экономика вообще могла функционировать: хоть теперь многие подпольные предприятия легализовались в качестве кооперативов, старые связи по-прежнему сохранились.

Короче говоря, новая частная экономика в сочетании со старой государственной, окончательно впавшей в маразм, способствовала ужесточению дефицита, из чего извлекала немалую выгоду. По мере того, как из продажи исчезало все больше товаров, люди начали создавать запасы продуктов, которые выдерживали длительное хранение — так создавался порочный круг. К 1990 г. в некоторых городах были введены карточки на ряд товаров первой необходимости — на колбасные изделия, сыр, мыло, — что не применялось после первых послевоенных лет[32].

Продолжительный и постоянно углублявшийся экономический кризис делал недействительными все попытки Горбачева выправить положение. Это укрепило людей во мнении, что он лишь один из многочисленных вождей, обещающих с три короба, а реально делающих даже меньше, чем ничего, поскольку им не хватало то ли способностей, то ли желания подняться над узкими интересами своей группы и провести подлинные и необратимые реформы. Кажется, что именно это и было причиной первого с хрущевских времен всплеска рабочего недовольства, случившегося на угольных шахтах Кузбасса в июле 1989 г. Оттуда волнения распространились на Донбасс и в другие места. Трудовой конфликт принял обычную для СССР форму, когда рабочие требовали не только повышения заработной платы, улучшения условий труда и отдыха, жилья, но и социального обеспечения, медицинского обслуживания и продовольственного снабжения. Общей чертой требований рабочих было возмущение, которое вызывали привилегии аппаратчиков и полное неверие их обещаниям. Рабочие проигнорировали официальные профсоюзы и самостоятельно создали стачечные комитеты, которые во время забастовки патрулировали улицы, поддерживали порядок и запретили употребление алкоголя. К тому же на многих шахтах было выдвинуто требование допустить рабочих к управлению предприятиями и дать им возможность принимать решения об использовании прибылей.

Горбачев поддерживал большинство требований рабочих и даже пытался добиться их выполнения. В то же время он понимал, что паралич отрасли, занятой добычей важнейшего энергоносителя, нанесет ущерб всей экономике в целом и, следовательно, программе реформ. Поэтому он несколько раз выступал с телевизионными обращениями к рабочим, уговаривая их прекратить забастовку. Возможно, шахтеры тоже понимали, что ослабление позиций Горбачева сделает тщетными любые надежды на улучшение положения, и неохотно вернулись на рабочие места.

Впоследствии рабочее движение время от времени продолжало оказывать давление на Горбачева. Поскольку правительство не могло выполнить свои обещания рабочим и удовлетворить их экономические требования, к последним вскоре добавились и политические. Весной 1991 г. прокатилась волна забастовок — их участники требовали отставки Горбачева, запрета парторганизаций на предприятиях и конфискации партийной собственности с последующим распределением ее между жителями СССР. Но все же, несмотря на свою решимость и широкую общественную поддержку, рабочим не хватало единой стратегии борьбы, а также единства действий с политиками демократического направления. Отчетливо проявилась такая тенденция: забастовки начинались в каком-либо одном городе или на предприятиях одной отрасли, но рабочие других предприятий в других городах к ним не присоединялись. Они прекрасно проявляли себя в импровизации и самоорганизации на местах, но с куда большим трудом создавали организации, выходящие за пределы данного региона. Так же нелегко налаживали они и прочные связи с демократическими политическими движениями.

Все двусмысленности горбачевской политической системы полностью проявились на заседаниях Съезда народных депутатов в мае и июне 1989 г. Ни процедура созыва Съезда, ни даже сами его функции не были как следует определены, что и позволило Горбачеву в который уж раз выступить в роли высшего арбитра. Это явилось виртуозным представлением новой “президентской демократии”. Но это же позволило Андрею Сахарову предложить Съезду самому создавать и принимать законы, вместо того чтобы делегировать это право случайно отобранной в Верховный Совет пятой части своих делегатов.

Выборы показали, что общественное мнение настроено враждебно по отношению к номенклатуре и только и ждет, чтобы кто-нибудь направил его в нужное русло. Большим моральным авторитетом пользовались те депутаты, кто находился в оппозиции самому Съезду. Но большинство Съезда состояло из бывших аппаратчиков — и именно им принадлежало решающее слово в том, что было основной задачей Съезда, — выборы главы государства и Верховного Совета.

Но с точки зрения тех, кто разделяет мнение Джона Стюарта Милля относительно того, что основной задачей представительного собрания является политическое просвещение и стимулирование политических дискуссий, Съезд, несомненно, был триумфом оппозиции. Все его заседания с начала и до конца транслировались телевидением: многие тогда забросили работу и не отрываясь следили за развитием событий. Люди увидели сжатую панораму всех сторон жизни советского общества — даже новая пресса не была столь убедительна. Они увидели, как генералы давали показания о тех методах, при помощи которых они контролируют людские толпы; министров, с пристрастием допрашиваемых относительно их соответствия должности; даже Горбачева критиковали за то, что он постоянно перебивал ораторов.

И сам Съезд, и предшествовавшие ему выборы показали советскому народу, что он может влиять на политическую жизнь и тот более высокий уровень информации, который это позволял. Аппарат сохранил контроль над всеми уровнями власти, но столкнулся с оппозицией, которая как раз находилась в стадии формирования — в виде Межрегиональной депутатской группы. Потенциальным лидером этой оппозиции был Борис Ельцин, опальный аппаратчик, но он уже начал восхождение к своему новому качеству. Он снова стал учиться политике: сначала у “неформалов”, которые организовали его предвыборную кампанию; позже, уже на Съезде, у ведущих интеллектуалов-нонконформистов — Андрея Сахарова, Юрия Афанасьева, Гавриила Попова и Анатолия Собчака. Из недовольного коммуниста он превратился в демократического политика или — по меньшей мере, — в деятеля, способного предложить и отстаивать политическую линию, альтернативную горбачевской.

Но все же Съезд народных депутатов СССР стал препятствием на пути Ельцина к власти. В нем по-прежнему доминировали представители номенклатуры, избранные благодаря вполне традиционным методам политического манипулирования, — те, кого Афанасьев назвал “агрессивно-послушным большинством”. К тому же теперь все политические проблемы, начали принимать отчетливую этническую окраску. Поэтому любое оппозиционное движение, претендовавшее на то, чтобы представлять весь Советский Союз, рисковало оказаться расколотым. По мере того как центры реальной власти все больше перемещались в республики, Ельцин менял приоритеты и весной 1990 г. выставил свою кандидатуру на выборах Съезда Народных депутатов РСФСР.

Он понимал, что “суверенитет”, который был неприемлем для Горбачева, когда провозглашался Эстонией или Молдавией, заставит его полностью переменить политику, если о нем заявит Россия.

И снова на помощь ему пришли неформалы. Большинство либеральных и социалистических групп некоммунистического толка соединили свои усилия и смогли преодолеть разделявшие их разногласия. Они создали предвыборный альянс, получивший название “Демократическая Россия”. Ее программа взывала к памяти Сахарова, умершего в декабре 1989 г., и содержала заявление, что Съезд Народных депутатов России должен сделать то, что до сих пор не выполнено общесоюзным Съездом, и принять на себя всю полноту власти в России. В крупнейших городах “Демократическая Россия” добилась успеха: Ельцин в Свердловске получил 80% голосов, а в Москве и Ленинграде были избраны радикальные городские администрации. В малых городах и деревнях, тем не менее, избирались нередко прежние номенклатурные кандидаты.

Во время предвыборной кампании произошло событие чрезвычайной важности: КПСС наконец-то отказалась от своей монополии на власть. Это свидетельствовало о том, что она сама начала сомневаться в собственных способностях осуществлять исполнительную власть и в возможности сохранить целостность Советского Союза. Горбачев расширил свои президентские полномочия, которые заменили бы власть партии, но было совершенно ясно: реальная власть переходит в союзные республики. Это означало, что в течение 1990 г. республиканские верховные советы стали ареной событий совершенно нового рода — борьбы между ставленниками номенклатуры и радикалами (последние по-прежнему находились в меньшинстве повсюду, кроме Армении, Грузии, Молдавии и республик Прибалтики). Разворачивались эти события вокруг понятия о суверенитете, смутного и изменчивого. Для радикалов оно означало воплощение их мечты о демократии и национальном самоопределении. Для аппаратчиков это была просто власть, в том числе и власть отвергать навязываемые Москвой крайне для них неприятные перестроечные новшества.

Именно благодаря этим событиям в 1990 г. большинство союзных республик заявило о своем суверенитете — начало этому процессу положила Литва, фактически объявившая себя независимой. В какую бы словесную форму эти декларации ни облекались в каждом конкретном случае, республиканские верховные советы обязательно заявляли о первенстве местных законов над теми, что принимались в Москве. Сделав ставку на суверенитет России, Ельцин смог сначала стать спикером российского парламента, а после, в июне 1991 г., стал первым всенародно избранным Президентом России.

Те политические силы, которые желали сохранить Союз, тоже спешили организоваться для сопротивления “параду суверенитетов”. Эти попытки привели к тому, что первоначально многие русские националисты сотрудничали с коммунистами, поскольку опасность, с их точки зрения, им угрожала одна и та же. Для русских национальное освобождение вовсе не означало автоматическое отделение от Советского Союза; напротив, многие российские патриоты, причем не только национал-большевики, но и некоторые возрожденцы, считали, что русские унаследовали от предков родину, простирающуюся на весь СССР, а не только на РСФСР. Даже некоторые из тех русских патриотов, которые раньше находились в глухой оппозиции коммунизму, вроде сибирского писателя Валентина Распутина, теперь готовы были вступить в союз с аппаратом КПСС ради достижения общей цели — сохранения Российской империи.

Теперь к Интерфронту в странах Прибалтики добавился Объединенный фронт трудящихся — он был создан в Ленинграде в сентябре 1989 г. для того, чтобы поднять “ведущий класс” на защиту социализма и единства Советского Союза. Вскоре явилось и сонмище аналогичных организаций, объединявших солдат, служащих, деятелей искусства и т.д. В декабре 1989 г., готовясь к местным и республиканским выборам, они в качестве противовеса “Демократической России” создали Блок социально-патриотических движений России. Его предвыборный манифест провозглашал: “Отечество в опасности!”. Блок получил ничтожное количество голосов, как правило, менее 10%.

Потерпев поражение на выборах, социал-патриоты попытались добиться своих целей иными методами. Главным их органом стала депутатская группа “Союз”, которая на Съезде Народных депутатов СССР была создана для противодействия Межрегиональной группе. Ее лидерами были, в основном, выходцы из союзных республик, русские по происхождению — Юрий Блохин из Молдавии, полковник Виктор Алкснис из Латвии. После того, как партия отреклась от своей монополии на власть, они требовали возродить и укрепить другую опору империи: Вооруженные силы, КГБ и недавно созданные специальные части милиции — ОМОН.

Тем временем Горбачев пытался спасти Союз по-своему — комбинируя реформу экономики и новый Союзный договор. Беда была в том, что он пытался совместить несовместимое, и его попытки как-то контролировать ход событий выглядели все более безнадежными.

В сфере экономики он мог бы пойти навстречу требованиям радикалов и удовлетворить их, если бы принял план академика Шаталина. Этот план принимал понятие частной собственности на средства производства (в том числе и землю); признавался и суверенитет союзных республик и не предусматривались никакие попытки установить над ними союзный контроль; в качестве первого шага предлагались антимонопольные меры и приватизация предприятий, что должно было сочетаться с резким сокращением государственных расходов (это предполагало отказ от крупного промышленного строительства, почти полное прекращение помощи другим странам и резкое сокращение военных расходов).

Какое-то время летом и ранней осенью 1990 г. казалось, что Горбачев действительно принял план Шаталина. Но его оппоненты сыграли на страхах Горбачева. Они совершенно правомерно полагали, что воплощение в жизнь плана Шаталина лишит партийно-государственный аппарат экономической власти, которая основывалась на подчиненных центральным министерствам предприятиях военной и тяжелой промышленности. При поддержке министра финансов Валентина Павлова правительственная команда разработала альтернативный план. Горбачев нервничал — его старые товарищи отвергали предложения Шаталина, к тому же он не знал, насколько можно доверять радикалам. В итоге он предложил соединить оба плана — Ельцин назвал это свадьбой ежа со змеей.

В конце концов Горбачев принял решение. Он отверг план Шаталина и назначил Павлова премьер-министром, чтобы тот смог воплотить в жизнь свои предложения. К тому же он сместил и министра внутренних дел Вадима Бакатина, который вел с союзными республиками переговоры относительно предоставления им всей полноты власти над полицейскими силами. Вместо Бакатина министром стал Борис Пуго, бывший шеф латвийского КГБ. Вместе с министром обороны Дмитрием Язовым и председателем КГБ Владимиром Крючковым двое этих новых министров составили группу высших государственных деятелей, полных решимости сохранить целостность Советского Союза и — по возможности — власть партийного аппарата. Видимо, именно они инспирировали демонстрацию силы в Прибалтике в январе 1991 г.

В марте 1991 г. эта группа предприняла вторую попытку повернуть вспять общее движение к демократии, что совпало с попытками сместить Ельцина с поста спикера Российского парламента. Марш протеста в защиту Ельцина в центре Москвы был запрещен, а улицы были перекрыты войсками. Возможно, помня о событиях в Праге и Лейпциге, тысячи людей нарушили запрет и вышли на улицы. После нескольких часов напряженного ожидания стало ясно, что войска просто стоят и смотрят на демонстрантов. В парламенте же группа коммунистов переменила фронт и спасла Ельцина от выражения ему вотума недоверия.

[31] Эгалитаризм — здесь — стремление к равенству во всем, к уравниловке — Прим. ред.

[32] На самом деле карточки были введены много раньше — с середины семидесятых годов почти повсюду, кроме столиц союзных республик, Москвы и Ленинграда — Прим. ред.