Дочери Марса: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Салли вспыхнула.

— Нет, благодарю, — угрюмо отозвалась она. — Знаешь, мне что-то не по душе вся эта географическая кутерьма.

Кэррадайн, приподняв костистый нос, хохотнула, и Салли с благодарностью тоже рассмеялась.

— А я вот поднимусь и вытерплю эту кутерьму. Ради Эрика, — призналась Кэррадайн. — Он вышел в море с конвоем тремя неделями раньше. И тоже наверняка прошел через это. Хотя, может статься, на конвое ничего подобного и не позволили. Но я все равно вытерплю.

— Могу я тебя кое о чем попросить? — спросила Салли миссис Кэррадайн. — Пожалуй, я останусь здесь. В следующий раз обещаю быть мужественнее. Не сомневаюсь, что Наоми там будет.

— Это точно, — согласилась миссис Кэррадайн, — Наоми вообще девушка решительная. Во всех смыслах.

В особенности, если это касается подкожных инъекций. У Салли вертелся на языке именно такой ответ, но она сочла за лучшее промолчать.

Шагнув к ней, Кэррадайн погладила ее по голове и, повинуясь внезапному порыву, чмокнула в лоб.

— Знаешь, твои черные волосы — просто чудо, — сказала она. — Как бы мне хотелось иметь такие, а не эту рыжую паклю. Но даже с ней я все-таки выскочила замуж. Никогда не думала, что мне это удастся с такой шваброй на голове. — Кэррадайн отступила на шаг. — Ладно, Дама Червей, бывай, — улыбнулась она, махнув Салли на прощанье.

Заговорщически прикрыв за собой дверь, миссис Кэррадайн удалилась. Салли могла сказать Оноре: «Меня тошнит от всего этого. Еще будет полно маскарадов, на которых я появлюсь в красивом платье».

Да, видимо, Наоми и вправду была решительной. Да и ростом выше. Высоких чаще принимают за решительных. Еще в младших классах учителя и сверстницы постоянно сравнивали Салли с Наоми. Да и сама Салли была убеждена, что во многом уступает сестре. Отчасти это было так, отчасти нет. Наоми прекрасно чувствовала себя во внешнем мире. За исключением, пожалуй, семьи — от семейства она предпочитала дистанцироваться. И с участием в веселье по поводу пересечения экватора у нее тоже проблем не возникнет. Все осложнится, если они вдруг столкнутся нос к носу.

По сверкающей теплой морской глади они прибыли в Коломбо. Матросы и все остальные рангом младше офицеров, которым воспрещалось сходить на берег, просто-напросто ночью спустились по якорной цепи, стащили шлюпки и самовольно отправились на сушу. Медсестрам и офицерам-медикам позволили сойти на берег. На причале медсестер встречали мужчины средних лет, наперебой уверявшие, что они — просто красавицы, равным которым в мире нет, что цейлонцы — самые милые люди на земле, после чего их провезли по городу, состоявшему из храмов, лавчонок и огромных изваяний Будды над входом в расположенные на главных городских артериях магазины, а потом вдоль живописного побережья, где на них глазели смуглые женщины в пестрых одеяниях и мужчины с мачете в руках. Они прошли через крепостной вал Галле[4], где мужчины средних лет распространялись о том, как португальцы, затем голландцы, а ныне британцы прибирали к рукам эти погруженные в дымку подступы к гавани, при этом умудряясь еще и отгонять страшно навязчивых нищих — тоже, кстати, цейлонцев и самых милых людей на земле, пытавшихся всучить медсестрам фальшивые монеты, — якобы обнаруженные на потопленных голландских кораблях. Лимонад, поданный на веранде отеля «Амангалла», притулившегося обок церквушки в голландском стиле, разительно отличался от того, что они до сих пор пробовали у себя дома в Маклей. Здешний напиток благоухал специями и чужеземной экзотикой.

4. Оазис

Раз в четыре дня Салли отсылала отцу очередное послание, в котором подробнейшим образом описывала новые впечатления, пытаясь таким образом заглушить стыд от того, что по ее милости старик торчит сейчас в одиночестве на хиреющей ферме.

Салли использовала все языковые возможности для описания Порт-Суэца, города многоэтажных зданий на фоне розоватых холмов.

Последнюю фразу Салли всегда черкала нервозно и зажмурившись от стыда.

Салли постоянно описывала Каир, недорассказанное в одном письме дополнялось в следующем. На вокзале их под присмотром офицеров транспортной службы — по четверо сразу! — усадили в открытые экипажи, извозчики были из местных, феска на голове и широкая белая куртка поверх джалабии. Они угодили как раз в самую гущу полуденной суматохи. Город представлял собой пестрое зрелище — толпы спешивших по своим делам людей, все о чем-то хлопочут, о чем-то сокрушаются, что-то замышляют. Общая картина раскладывалась на кубики. Вот пришвартовавшиеся к берегам реки (неужели Нила?) лодчонки. Вот офицерский клуб, официанты-нубийцы в красных фесках и длинных белых одеяниях бесшумно скользят с подносами напитков. Вот местные жители тащут на головах все, что только можно, — только что купленный детский гробик, деревянное кресло-шезлонг, груду парной верблюжатины, раскладушку. Верблюды и ослики топчутся прямо на тротуарах, смрад их мочи, мужчины, водрузив швейные машинки или крохотные станочки прямо на их спины, строчат одежду или вытачивают ножки для столов. Отрывистые клаксоны армейских авто, грохот трамваев, предостерегающие звонки кондукторов. Уличные торговцы, пытающиеся сбыть мухобойки и мётлы, скарабеев и лотерейные билеты, бесцеремонно отгоняющие их британские солдаты, — мол, отвали-ка, дай дорогу леди! Шумные оркестры — трубы и литавры — сопровождающие шествия непонятно куда и неизвестно по какому поводу, чистильщики обуви, выкрикивающие проходящим солдатам: «Привет, Джорджи!» — в то время как те горланят на кокни «Привет, красуля!» вслед экипажам. Запросто перекрывающие весь этот уличный гам свистки австралийских военных — явно целенаправленно вышагивающих по мостовой. И тут же — диковинное зрелище — драгоман, уличный толмач, переводчик на все языки мира — с арабского на английский, с греческого на французский и так далее — с переносным столиком, ручками и чернильницами протискивается через толпу, выглядывая в ней заказчиков, но явно без видимого успеха. Эффенди — почтенного вида египтяне в хорошо сшитых костюмах и ладно сидящих на головах фесках — расположились за столиками кофеен, плавная неторопливость их бесед и округлость жестов резко контрастируют с царящими вокруг гамом и суетой. Дрессировщики, демонстрирующие на широких улицах умения своих питомцев — обезьянок и козликов. Яблоку негде упасть — повсюду акробаты, огнеглотатели, заклинатели змей — и все, решительно все накидываются на британских и австралийских солдат, пытаясь выклянчить хоть грошик. На низеньких скамейках у входов в здания, попивая из медных джезв турецкий кофе, сидят охранники. Жутчайшего вида беднота — молодые девушки, совсем девчонки с грудными младенцами на руках, уродливые старухи с розовыми и желтыми пятнами на ссохшихся руках, калеки, одним словом, парад всех мыслимых видов уродств и увечий — казалось, все эти несчастные успели побывать на нынешней кошмарной войне. И стоило взглянуть на небо, как ты видел кружащих над зловонными улицами стервятников, только и ждущих момента спикировать и приступить к своей омерзительной, но в то же время очистительной трапезе. Даже самые словоохотливые из едущих в экипажах в расположенный на другом конце города госпиталь дамы и те приумолкли.

Но все это — лишь поверхность, зримый участок людского океана здешней жизни, той, на которую тебе дозволено лишь взглянуть, да и то краешком глаза, но никоим образом в ней не участвовать.

Когда они миновали город, впереди в пыльном мареве вырисовались заостренные вершины пирамид. Эти гигантские, казавшиеся неземными сооружения, не раз виденные на страницах иллюстрированных изданий, плохо вязались с неким определенным, отведенным им раз и навсегда кусочком земли. В голове не укладывалось, как можно просто так увидеть их за городской чертой, объехать вокруг или же подъехать к ним. Пот струился по лицу Салли — на голове у нее была тяжелая, как у школьниц, шляпа. Салли своими ушами слышала, как девушки в других экипажах во весь голос клятвенно обещали не надевать ничего, кроме соломенных шляпок. Голая, закаменевшая грунтовая дорога вела к рощице, где расположился госпиталь и где теперь уже синеватые пирамиды в своей неподдельной сущности едва не вплотную надвинулись на женщин. Плоский, как театральная декорация, пальмовый оазис казался нереальным. Дорога под сенью деревьев вела к зданию с плоской крышей и красным крестом на стене с верандой. Прежде здание это, как им объяснили, служило охотничьим замком, куда короли Египта созывали друзей пострелять газелей. Потом здесь помещался отель. Разговор продолжался и когда они, выйдя из экипажей, стали подниматься по ступеням к огромной, окруженной колоннами веранде, уставленной никем не занятыми больничными койками.

Женщин разместили на верхних этажах в небольших комнатах с огромными окнами. Всякие украшения исчезли со стен, как и занавески с окон. В комнате, где Салли поселилась вместе с Кэррадайн и Слэтри, их дожидались три кровати, Наоми заняла место в соседней комнате — сестры все еще сохраняли дистанцию. Обстановка ограничивалась большим туалетным столиком на низких ножках с ящиками, столом из сосновых досок и креслом. Кэррадайн сочла обстановку скромной даже для интерната. Зато за окном в изумительном синеватом мареве дрожала пирамида Хеопса.

Эрик Кэррадайн находился в лагере Мена далеко в пустыне и в тот же вечер загорелый и симпатичный явился к жене. Женщины сошлись во мнении, что одна бровь Эрика короче другой, но это ничуть не умаляло его красоты. Невооруженным глазом было видно, что и Эрик, и Элси Кэррадайн люди спокойные, держались они без тени напряжения, уже миновали стадию беготни друг за другом.

В первый вечер одна из старших медсестер проинструктировала сестер, как им держаться с пациентами, — мол, на территории госпиталя с больными не рассусоливать, говорить с ними корректно и только по существу. Главный врач, которого они до сих пор в глаза не видели, был человеком в летах, лет под семьдесят.

— Ну, леди, добро пожаловать, — только и произнес он.

Остальное, дескать, вам передаст старшая медсестра.

То есть как бы извещал: раз уж вы пожелали здесь оказаться, так и быть, мы вас принимаем.

На первый взгляд могло показаться, что этот полковник и старшая медсестра — ну прямо родные брат и сестра — едины в презрении к медсестрам. Потому что девушек тут же отрядили отскребать карболкой огромные помещения, некогда служившие либо библиотеками, либо бальными залами, в то время как санитары, покуривая, чесали языками в тени деревьев. Затем медсестрам поручили все же более-менее нормальное дело — проветрить матрасы, ополоснуть их прорезиненные чехлы, заправить койки, протрясти на жаре постельное белье, позволив при этом изредка перебрасываться словами и даже тихонько посмеяться. На следующий день они занимались тем же, но под навесами, по выражению полковника, в «бригадных палатках», разбитых в саду. Как выразилась Онора, видимо, эти идиоты считают, что раненых будет столько, что огромному зданию их ни за что не вместить.

Передвигаясь в темноте, Салли подвернула ногу — поскользнувшись на дощатом настиле у выхода одной из палаток, — и растянула связки. У них в семье к подобным мелким травмам обычно относились так — «пусть это будет самым страшным для тебя». Но вот к ее матери — Салли очень ясно помнила, как та ковыляла, — эта поговорка уж никак не подходила. С ее матерью и вправду случилось «самое страшное» и угнездилось у нее в глазницах.

Чтобы забыть об этом, Салли достаточно было выйти из привычного русла размышлений, и она тут же стала думать о непреходящем, о бесконечности. Ее вдруг осенило — так вот почему, оказывается, возводились эти пирамиды. Египтяне на каждом шагу сталкивались с бесконечностью. Пустыня и эти напоминавшие башни сооружения с треугольными сторонами, непререкаемо простые, неизменно вызывали в памяти другую неоспоримую в своей простоте истину — совершенное сестрами убийство — и вместе с тем отводили ей определенное место. Быть сообщником иногда может означать и забвение того, что ты сообщник. Оказавшись здесь, ты просто не в силах беспрерывно взращивать в себе гнетущее чувство вины — уж так непохоже все здешнее на твою прежнюю жизнь. Здесь ты вдыхаешь прохладный свежий зимний воздух, как должное воспринимаешь эти будто вырезанные из неправдоподобно огромного бумажного листа пирамиды. Если становилось уж совсем зябко, медсестры собирались внизу в офицерской гостиной. Туда захаживал и лейтенант Кэррадайн с группой офицеров.

Главная битва разыгрывалась в Европе. В Палестину доносились лишь ее отголоски — люди судачили, мол, турки наступают на Суэцкий канал. Однако уже сейчас в госпитале было больше раненых, чем ожидала Салли, и хотя здесь не было ни стариков, ни детей, ни женщин, все же присутствовала атмосфера скрытой тревожности, всегда отличавшей гражданские больницы от военных госпиталей. Даже солдаты, не принимавшие участия в боевых действиях, и те заболевали или получали травмы. В холодные ночи кое-кто ухитрялся подхватить и воспаление легких в палаточных лагерях в пустыне. Несколько человек получили штыковые ранения в ходе занятий — то ли из-за неловкости, то ли потому, что условный противник явно переигрывал. С переломом ноги поступил кудрявый молодой человек, сбитый перевозившим британских солдат грузовиком. Он был в гипсе — койка в ногах была приподнята, в приподнятом положении беспечно покоилась и его пострадавшая конечность, да и сам он был настроен весьма беспечно. Дескать, сам виноват, сестричка. Надо быть внимательнее. Видела бы ты, какую вмятину я оставил на кузове того грузовика. Прости, но вряд ли смогу в ближайшую субботу пригласить тебя на танцы.

Из Синая доставили и двух раненых турок — в своей диковинной форме они смотрелись здесь весьма экзотично. Их выхаживали под охраной двух вооруженных солдат, дежуривших рядом с их койками.

[4] Портовый город на юго-западном побережье Шри-Ланка (остров Цейлон).