Эглантина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

По правде говоря, сама Эглантина вряд ли заметила эту метаморфозу, Для нее разница между Моизом безобразным, но невозмутимым, и Моизом красивым, но взволнованным, была так же неощутима, как между Эглантиной-простушкой и Эглантиной, осыпанной драгоценностями. Моиз же приписывал ее возросшее доверие постигшему его чуду, воображая, будто сам пользуется всего лишь рассеянным сочувствием Эглантины. На самом же деле он был в настоящий момент единственным ее прибежищем. Беллита уже два месяца как обреталась в Риме; она каждый год ездила туда, поскольку исповедовалась только папе. Фонтранж бесследно исчез с того самого вечера, как увидел Эглантину в бриллиантах, и не отвечал на письма. И вот Эглантина, не привыкшая запирать на ночь дверь и заглядывать под диваны, начала, с наступлением утра, испытывать страхи, обычно терзающие людей по ночам. Растерянная, страдающая от тайных ранок в сердце, неведомых окружающим, она переносила на дневную действительность смутные треволнения сна. И любила Моиза именно за то, что он казался ей единственно реальным, единственно живым существом. Когда она свирепо щипала себя за руку, все качалось и плыло перед ее глазами, один Моиз оставался незыблемым, как скала. И хотя доселе Эглантина не получила от жизни ничего, кроме скромного задатка, ее мучили предчувствия тех, кто от рождения обречен на тяжкие несчастья. Она никогда не пугалась по пустякам, не боялась комаров или вывиха ноги, зато испытывала ужас перед молнией, перед бешеными собаками. На ее лице лежала печать безграничного спокойствия тех веков, когда приходилось опасаться лишь чумы да пытки, — вот их-то она и страшилась. Не для нее составлялись правила движения такси или нанимались ночные сторожа, но именно для нее изобрели вакцину и громоотвод. Она была идеальным, чистым — и сколь редкостным! — исключением из великого множества людей, от которых отличалась и высшей неуязвимостью, и высшей прочностью. К тому же Эглантине были чужды и мелкие повседневные заботы, назойливо осаждающие наши сердца; ее не трогали ни дождь, ни безобразие прохожих, она не испытывала внезапных приступов жалости к полицейским или консьержам; одни лишь сильные душевные переживания имели над нею власть. Будучи сама громоотводом в густой парижской толпе для искренней нежности, искренней веселости, она ничего не знала о других опасных страстях, а лишь смутно ощущала, как грозно реют они над Парижем, в синих прорехах озябших небес, и вдруг, на углу какой-нибудь улицы или в сквере, ее охватывал тоскливый страх, словно одинокого путника в лесу. И когда она, вынырнув из глубокого сна, разделенного четко, как дневное время, на периоды, на обычные, спокойные события, оказывалась лицом к лицу с предстоящим днем, ее начинали неотступно терзать беспокойство и неуверенность. Только рядом с Моизом ей нечего было знать, нечего бояться. И она радовалась этой исходившей от него силе, которая защищала ее от законов природы, не говоря уж о законах людей: от громадных авто, спасающих этих бедняжек — слабых женщин — от пространства и ветра; от лакеев с гигантскими зонтами, которые у входа в ресторан так ревностно укрывают посетительниц от града, словно с небес вот-вот посыпятся цветы или фрукты; от услужливого метрдотеля, подменяющего собой нескончаемое меню; весь этот набор привилегий, что так усердно коллекционируют выскочки, Эглантина принимала просто и естественно именно в силу чрезмерной скромности.

Даже тяга Эглантины к роскоши объяснялась ее неодолимым ощущением слабости, а примерная жизнь зависимого от других существа нуждалась в богатстве и знаменитости Моиза как в главной и необходимой опоре. Да, дело обстояло именно так: все деньги Моиза в данный момент имели только одно оправдание — защиту тощего кошелька со ста десятью франками, единственным сокровищем Эглантины. Ни одна женщина не внушала Моизу подобной приятной уверенности в том, что она искренне хочет опереться на его силу, устойчивость, мощь. Прежние связи всегда зиждились на темных сторонах его души. И вот теперь он наконец постиг истинный смысл слова «покровитель», так часто толкуемого превратно. Даря Эглантине меха, он действительно стремился лишь к одному — защитить ее от холода. И какими только изысканными блюдами не защитил бы он ее — навсегда, если она пожелает, — от голода и жажды! Он заказывал огромный лимузин, чтобы защитить ее от длинных расстояний и скользких банановых шкурок на тротуаре. Но особенно умиляло его сознание того, что она была первой женщиной, которую ему не пришлось защищать от самого Моиза…

Однако, Эглантину, которую не отталкивали от Моиза препятствия, столь неодолимые для других женщин, которая не замечала того, что он уродлив, что он левантинец, что он несметно богат, эту Эглантину, каждодневно приходившую в дом, словно специально выстроенный напротив дансинга — места их первой встречи, — завоевать было не так-то легко. Во-первых, выражаясь точным языком инженеров-путейцев, они с Моизом располагались на разных уровнях. Моиз всегда любил женщин приземленных, в буквальном смысле этого слова. И в молодости, на Востоке, и позже, в Европе, он обычно заводил себе подруг среди тех, кто сидел на корточках, а то и возлежал на коврах, прямо на полу, а еще лучше у бассейна или источника, смиренно равняясь на уровень воды; тут для любви всегда требовалось склоняться долу, сокращая расстояние до земли на всю длину ног. К двадцати пяти годам влюбленный Моиз ни разу не поднялся выше самого худородного колоса в Ливане, выше самого низкого табурета в Будапеште. Нежность он мог проявлять и принимать, только лежа на циновке или на диване, подсунув под голову левую руку, рядом с любовницей в той же позе, слегка напоминающей могильные изваяния этрусских или франкских королей, с той лишь разницей, что пес покоился не у ног мужчины, а ближе к лону женщины. Дымок пахитосок Сарры тоже струился снизу, почти от самого пола, точно душистые курения. И клетки с птицами стояли прямо на ковре. Африканские борзые — в тех случаях, когда избраннице Моиза нравились борзые, — глядели на любовников свысока; им приходилось нагибать голову, чтобы лизнуть хозяев в лицо. Глаза же фокстерьеров были вровень с человечьими; вот уж поистине низменная жизнь! Сбросив тяжелые, будто свинцовые, башмаки, Моиз становился легким, легче пушинки, но при этом, странное дело, не взлетал, а погружался в сладостную бездну. Двадцать лет назад, к тому времени, как он овдовел, мода решительно изгнала из апартаментов его подруг обычные кресла и кровати. Наступила эпоха, ныне уже агонизирующая, низких восточных диванов и приземистых столиков, за которыми даже европейцы с куда большим трудом переносили тягу к высоте, нежели эффект тяжести. И Моиз упорно выказывал приверженность нижним уровням цивилизации. Все картины, рисунки и стенные часы, размещенные на уровне глаз прямостоящих парижан, подобно мягкой повязке на голове ребенка (не дай Бог, ушибется обо что-нибудь непривычное, примитивное, неживое!), над Моизом внезапно возносились, взмывали к потолку, превращались, будь то Вюйяр или Боннар[13], в далекие, крошечные окошки. Свет, цвета и оттенки нового века обретали истинную ценность лишь при взгляде снизу. И тем же неуклюжим движением, каким Моиз нырял по утрам в бассейн Автомобильного клуба, он к вечеру погружался в будуары, в этот водоем, где не плавают, не вдыхают воздух порциями, а вкушают пищу, — ибо даже есть он любил на полу, в комнате с неожиданно высокими потолками, где слугам приходилось сгибаться в три погибели просто для того, чтобы подать обедающим хлеб.

Но тщетно пытался он завлечь эту воздушную фею в свои подземелья; Эглантина не умела, не могла существовать в них. У нее на родине, в Фонтранже, все и вся жило на высоте. Во всяком случае, жизнь Эглантины почти всегда уподоблялась игре забравшейся повыше кошки с невидимым ухажером. Ее видели то на самом верху повозки с сеном, то на коньке крыши, то на ветвях тополей. Автомобиль в замке вел свой род от первых крестовых походов в области машиностроения и по высоте кузова вполне мог соперничать с индийским слоном. Все кровати стояли на возвышениях. Эглантине нравилось лежать на коврах, покрывающих пол, так же мало, как крестьянам — на голой земле. Иногда она, забавы ради, пробовала даже спать стоя, прислонившись к дереву. Какое-то смутное чувство достоинства вечно заставляло ее перед сном хоть на несколько минут оттянуть переход в лежачее положение — эту единственную позу смерти; она долго вертелась вокруг постели, нарочито медленно развешивала одежду, поправляла рамки фотографий и отказывалась от стояния во весь рост только вконец сраженная усталостью. Лечь для нее означало признать себя побежденной в борьбе; ведь сон и впрямь мог дальше поступать с нею как угодно, ибо, отдаваясь ему, она чувствовала, что сдается… Во время первых посещений дома Моиза она отыскала одну лишь опору, соразмерную своему росту и характеру, — подоконник. Она беспокойно прохаживалась взад-вперед, среди низких зеркал, отражавших ее колени и лодыжки, шпионивших за ее метаниями. В имении Фонтранжа, во время жатвы, когда крестьяне, согнувшись, вязали снопы или спали на стерне, одна только головка Эглантины вечно торчала над колосьями, над золотистым летним половодьем. Никогда еще Моизу не встречалось существо столь прямое, столь вертикальное, как будто прикрепленное к своему зениту невидимой, но точно отмеренной нитью. Ее ноги почти не касались земли. Моизу чудилось, что, в отличие от нее, все другие человеческие существа приводятся в движение, наподобие марионеток Гиньоля, чьими-то тяжелыми, растущими из-под земли руками, которые, наигравшись, оставляют за собой лишь вялые кучки одежек да обмякшие, недвижные тела. А Эглантина словно вилась вокруг туго натянутой струны. Ее тень всегда выглядела четкой и изящной, как тень шпенька на солнечных часах. Ни одно живое существо так точно не указывало время, погоду, как Эглантина под солнцем. Ни разу еще рука лжи, низости, лицемерия не скользнула под ее платье. Никогда усталость Эглантины не поражала ступни, икры, колени; она всегда завладевала ею, начиная с плеч и затылка, как это бывает с посетителями музеев. Прогулки среди людей, деревьев, домов вселяли в нее то специфическое утомление, какое вселяют в нас Микеланджело, Рембрандт, долгая череда итальянских примитивистов, — свинцовую тяжесть в голове. Едва опустившись на стул, она тут же скрещивала ноги подобно акробатке, висящей на канате или присевшей на трапецию. Впервые за всю свою жизнь Моиз испытывал незнакомое ощущение встречи с женщиной не в привычно-горизонтальном плане, когда судьба, сведя два существа, бросает их наземь, друг на друга, но куда более редкостной встречи по вертикали, с созданием иной плотности, живущим чуть ли не в поднебесье. Дошло до того, что теперь, принимая у себя Эглантину, он не располагался у ее ног, наподобие суфлера или оркестра, а стоял, как она. И оба ходили туда-сюда по комнате, иногда останавливаясь — неизменно на высоте подоконника, вровень с окном, которое приходилось затворять из-за снега или дождя; вровень с самыми рослыми деревьями Елисейских полей, вровень с Пантеоном. Они упрямо оставались на ногах, словно люди, ожидающие развязки важного события в соседней комнате — рождения или смерти. Говорили они большей частью скупо. Эглантина читала какую-нибудь снятую с полки книгу. Моиз бродил взад-вперед по комнате. Это немного походило на клетку со львами, где юная женщина притворно задумалась или зачиталась, в то время как бдительный укротитель настороженно ходит вокруг зверей. А иногда Эглантина становилась разговорчивой, и эта болтовня странным образом зачаровывала Моиза. Все ее речи, неизменно веселые, пронизывала такая чистая правдивость, что они казались прелюдией не то к исповеди, не то к полной наготе. Они внушали слушателю то невинное удовольствие, с каким в летний день глядишь на жизнерадостную купальщицу, что швыряет вверх, вниз, куда попало, свои одежки, сбрасывая их — разумеется, стоя, — за зеленым кружевом ольхи. Моиз показывал Эглантине свои книги. Перед тем, как раскрыть одно из редкостных изданий, он надевал специальные перчатки: его руки всегда бывали чуть влажными. Тронутая этим почтением к книгам, Эглантина завороженно слушала. Сама она читала немного, но книги оказывали на нее необыкновенное воздействие. С детства она жадно интересовалась всем, что говорится о поэтах или романистах, и имя каждого из них, даже если она не читала его произведений, пробуждало в ее душе возвышенный трепет, о котором любой поэт мог бы только мечтать, при том, что это чувство было не наигранным, а глубоко искренним. Каждое имя писателя звучало в ее ушах той же волшебной музыкой, какою для нас звучат не менее загадочные слова Восток, Запад, Север. В наш печатный век Эглантина сохранила верность изустной традиции и, стоило завести разговор о книге, как она готовила не глаза, а уши. Вследствие этого эрудиция ее сильно хромала, но зато душа таила в себе необыкновенное, яркое разнообразие чувств, подобных чувствам моряка, готового пуститься в плаванье по любому из морей. И по той же причине Эглантина относилась ко всему, что не читается, но несет в себе иную магию — к безделушкам, к мебели, — именно как чтица, и старинные стенные часы дарили ей то же интеллектуальное наслаждение, те же эмоции, что дарит книга, с прологом, продолжением и развязкой… Затем они с Моизом, по-прежнему стоя, пили чай, согреваемые улыбками лакеев, благодарных Эглантине за то, что она избавляла их от необходимости рабски гнуть спину. Это напоминало краткую остановку на почтовой станции, пока меняют лошадей. Никогда еще Моиз не чувствовал себя столь отдохнувшим и довольным, как после этих свиданий в комнате, где он не садился ни на минуту… Ему ведь ничего не приходилось делать, разве что изредка брать Эглантину за руку, точно на палубе корабля.

Но не это было главной его заботой. Шартье попросил Моиза о беседе по поводу молодой женщины, с которой тот виделся каждый день. И подобный демарш предвещал нечто серьезное, куда более серьезное, чем все, что Моиз отводил в своей жизни женщинам за последние двадцать лет. Он попытался отложить встречу. Но Шартье настаивал, и пришлось ему уступить. Однако вместо Шартье-доносчика Моиз увидел Шартье приятно удивленным: в прошлом Эглантины не обнаружилось ровно ничего компрометирующего. Шартье, не любивший изменять традициям, тем не менее, вынужден был сообщить своему хозяину именно это: НИЧЕГО. Несколько встреч с Фонтранжем, вот и все. Моиз поблагодарил Шартье, выказав полное удовлетворение, которое, однако, для него самого было не столь уж очевидным. Не подменил ли Шартье прошлое Эглантины, вполне приемлемое при всех отягчающих обстоятельствах, подозрительно банальным прошлым еще не жившей молодой девушки? Как клоун в цирке, думая, будто опирается на партнера, вдруг обнаруживает, что навалился на акробатку, так и Моиз, лишая Эглантину прошлого, нежданно оказывался лицом к лицу со множеством неизвестных персонажей, в чьих благородных качествах он сильно сомневался… Впервые Моиз ощутил себя тем пограничным пунктом, через который юное существо вступает во взрослую жизнь. Эта привязанность Эглантины, эта привычка смотреть на него в упор, как пчела упорно летит в оконное стекло, теперь пугала его. Неужто для выхода из столь чистой молодости годится такая старая заржавленная, пусть и золотая, дверь, как Моиз?! Иногда он пытался найти в собственном прошлом такие же непорочные минуты и чувства, восстановить давно оборванную связь с детством, освещая себе путь тем нежным прозрачным светом, что звался прошлым Эглантины; тщетно, ничего он там не видел. Но главное, чем озаботил его доклад Шартье, заключалось в другом: теперь он отделил Эглантину от целой толпы ее предшественниц, неожиданно для себя сравнив с единственной женщиной, пришедшей к Моизу без прошлого, — с его женой. Те параллели, которые ему нравилось проводить между людьми, чтобы составить о них верное мнение, в данном случае уже звались не Эглантина — Жоржетта, или Лолита, или Регина, но Эглантина — Сарра.

На первый взгляд, никакого сходства между ними не наблюдалось. Моиз женился на Сарре, когда та уже была весьма перезрелой старой девой, «малышкой» из семьи Бернхаймов. Ужасающе худая, она, тем не менее, обещала такую предрасположенность к полноте, что приходилось каждое утро ставить ее на весы, чтобы подобрать нужное дневное меню. Эглантина же, неизменяемая Эглантина, всегда весила одинаково что до еды, что после. У Сарры был иногда землистый, иногда лихорадочно розовый цвет лица, которое бороздили неизвестно откуда взявшиеся скорбные морщины — скорее, морщины всего еврейского племени, чем ее лично, ибо им случалось исчезать на целые недели, словно семейство Бернхаймов брало их на подержание. Эглантина же была гладкой, как мрамор; любая складочка на ее коже выглядела метой достоинства или радости жизни. От Сарры никогда ничем не пахло, — ее любимые собаки не чуяли, а лишь видели ее; стоило закрыть глаза, и вы ощущали подле себя пустоту, принявшую форму женского тела, не желающего знать никаких земных страстей. Эглантина же источала тот нежный, сладкий аромат плоти, который и в аду собрал бы толпы теней вокруг новой пришелицы, еще хранящей свежий запах бытия. Но Моиз не принимал все это во внимание; напротив, именно набор противоположных качеств создавал между этими двумя женщинами нечто вроде равенства. Одна была некрасивой еврейкой, другая — прелестной христианкой. И это были разные отправные точки, но отнюдь не различия. Сарра была бесплодна, Эглантина — девственна. Но бесплодие Сарры — этот постоянный, хотя и нечастый плотский грех без зачатия — принимало в глазах супружеской четы, благодаря добродетельности Сарры и уважению Моиза, оттенок святости, обращалось в зачатие без греха. Нет, Моиза волновало другое — то, что Эглантина постепенно становилась соперницею Сарры в ее собственных владениях, во всем, что некогда возвышало супругу Моиза над остальными женщинами. Сарра никогда не лгала, не преувеличивала, не выдумывала; ни самая острая надобность, ни богатство не заставили ее по-иному выговаривать слово «золото», слово «бриллиант», слово «хлеб». Но и Эглантина, называющая, скажем, время дня, производила то же впечатление искренности. С губ Сарры ни разу не слетело слово осуждения; она объясняла предательства — дороговизной жизни, преступления — плохой погодой, бессилие — опозданием поездов, которые, в свою очередь, задерживались не по вине машинистов, а из-за тех коров, что переходят иногда через рельсы — разумеется, скорее от большого ума, нежели по глупости. Эглантине стоило величайших усилий смолчать по поводу друзей; она краснела от стыда, не имея возможности хорошо отозваться о ком-нибудь из них. И румянец, загоравшийся иногда на ее щеках под удивленным взглядом Моиза, среди их взаимного молчания, отражал невысказанные за день дифирамбы — то ли в адрес пролетевшей пташки, то ли в адрес самого Моиза. Но все добродетели Сарры, взросшие на строгой, как ни у кого в мире, морали, все ее жизненные правила — подставь другую щеку, люби ближнего, как самого себя, — собранные на той же горе, что виноград для вина Мессии, и донесенные до нее надежнейшими посредниками, теперь уже не казались Моизу более стойкими, нежели добродетели Эглантины, порожденные неведомо какой, может, и несуществующей пока моралью или найденные чисто инстинктивно. Все, что обезобразило, иссушило, сгорбило Сарру — душевная щедрость, доверчивость, — у Эглантины превращалось в предмет любования, которое она оживляла с помощью подручных средств элегантности: взять хотя бы прямоту высказываний, вдвойне красившую ее прелестные уста. Все суровые правила Сарры в приложении к Эглантине обретали легкую сладость жизни: «подставить другую щеку» означало «другую щеку Эглантины», «смотреть прямо в глаза» значило для Эглантины «прямо в глаза Моизу». Такая схожесть невольно побуждала Моиза продолжить сравнение Сарры и Эглантины в области библейских преданий, чьим героиням, по его представлениям, всегда было далеко до Сарры, ибо Ребекка, вполне вероятно, отличалась скупостью, а Юдифь — чрезмерной напыщенностью. Но и здесь Эглантина не давала одержать над собою победу. Вызванная из далекого будущего в древние перипетии с их потопами, пустынями и полями, выжженными с помощью лисьих хвостов, она, как истая роза, несла с собою свежесть, о какой просила служанок героиня Песни Песней[14]. Легко себе представить, какою Эглантина, взятая «живьем» с земли Франции, не породившей ни одного бога, перенесенная в Новый и Ветхий Завет и омытая темными водами их легенд, предстала бы перед Моизом — с головой Олоферна в руках или привязывающей к лисьим хвостам пучки соломы[15]. Повсюду и во всем Эглантина оказывалась равной Сарре. Моиз, во время ночных бессонниц, уже начинал размышлять над их похожестью в самый тяжкий миг жизни — в миг их смерти.

Ни одно живое существо не уходило из жизни так просто и тихо, как Сарра. Пораженная редкой болезнью, известной неравномерностью приступов, она тщательно подготовилась к ее развитию, неожиданному и трагическому для других больных, и сумела придать своему несчастью видимость обычного буржуазного недомогания. Никаких перемен к лучшему, никаких тщетных надежд; однажды встав на путь, ведущий к смерти, Сарра неотступно прошла его до конца. Казалось, она привыкла умирать, как будто проделывала это множество раз. Она потребовала, чтобы Моиз по-прежнему ежедневно ходил в банк. Моиз притворялся, будто ушел, а сам тихонько сидел и читал в соседней комнате. Сарра догадывалась об этом. По одному только хрусту жестких страниц «Тан» можно было понять, что у него на душе. Впрочем, Сарра всегда жила так, словно Моиз сидит за чтением «Тан» в соседней комнате, и грозящая ей смерть просто персонифицировала этого невидимого, но неизменно присутствующего мужа. Чуть глуховата, чуть близорука, чуть кособока. Но каждый вечер он видел ее без слухового рожка, без пенсне, без палки. Она избавлялась от этого балласта из смирения, не жалуясь, стремясь лишь к одному: вступить в небытие с полной глухотой и полной слепотой, подобающими этому состоянию. И, также из смирения, она стала больше заниматься своим туалетом, до сих пор крайне простым, дабы не выглядеть перед высшим судией нарочито безобразной, — ведь безобразие было единственной ее бедностью, единственной гордостью. Наделенная способностью различать черные ткани — других она в жизни не носила — с той же зоркостью, с какой другие женщины отличают оранжевый от индиго, Сарра и для своего погребального наряда выбрала бархатисто-черный непроницаемый цвет, который почти не выглядел траурным. Ей было тогда сорок шесть лет; в какой-то газете она вычитала, что средний возраст жизни во Франции равен сорока семи, и радовалась тому, что умрет, ничего не украв у молодых и даже оставив им почти целый сэкономленный год. Ни одного стона, ни одной истерики; Сарра знала, что нельзя обманывать мужа, скрывать от него, что она обречена, но непременно хотела, чтобы он увидел, как достойно, прилично, почти в добром здравии, встречает она смерть. И она была счастлива, что это ей удается. Глядя на жену, Моиз больше не улавливал в ее глазах того пристыженного, извиняющегося выражения, которое с самого дня свадьбы трогало его до слез; теперь в ее взоре светилось удовлетворение и нечто вроде тщеславной радости, ибо впервые ей выпало одно из тех занятий, для коих она и была создана. До сих пор все ее добродетели — героизм, терпение, отвага, безграничная преданность — не находили никакого применения в жизни, но в том была виновата не она, а жизнь. Если бы на долю Моиза, волею судеб, вместо триумфа, роскоши, наслаждений выпали потоп, ров со львами или постыдное разорение, все невостребованные качества Сарры расцвели бы пышным цветом, и Моизу это было хорошо известно. Он часто воздавал хвалу Провидению за то, что оно соединило его с этой женщиной; она сумела бы возвысить и облагородить тот путь несчастья, который, чудилось ему, всегда пролегал параллельно его счастливому пути, уподобляясь загубленному таланту. И Моиз, ощущая в себе этот скрытый талант к проклятию, банкротству, чуме — как Моцарт ощутил бы в себе музыку, будучи в жизни сборщиком налогов, а Галилей разобрался бы в метафизике, служа в армии, — нередко радовался тому, что рядом с ним, слава Богу, существует эта, самая сладкозвучная скрипка, самая неоспоримая гипотеза — его Сарра. Но вот свершилось: наступило первое из тех испытаний, для которых Сарра родилась на свет, и оно оказалось смертью Сарры. По тому, как она держалась, можно было догадаться, как она вела бы себя при всяких других тяготах. Смерть разбудила в этом смиренном существе только одно скрытое доселе качество — достоинство. Вся роскошь их особняка, все службы, прежде подавлявшие ее своим великолепием, теперь, напротив, выглядели слишком убогими; и вот из буфетов стали извлекаться парадные золоченые чашки, а слуги с самого утра натягивали ливреи. И если доселе она общалась только со своей бедной кузиной по имени мадам Блох и компаньонкой по имени мадемуазель Дюран, то теперь целая вереница важных особ, символизирующих в Париже дух возвышенности и человеческого достоинства — главный раввин, архиепископ, герцог д’Омаль, явились и были допущены к больной. Все благотворительные общества, которые она субсидировала, упорно отказываясь от их почетных званий, делегировали к ней своих директоров или президентов, частенько конкурирующих и враждующих меж собой; у ее постели они примирялись. Из скромности Сарра ни перед кем не закрывала дверей, у нее никогда не было своего приемного дня, она принимала в любое время; все эти приемные дни сложились в один нескончаемый прием к концу ее жизни. Моиз сталкивался в коридорах с целыми толпами знаменитых людей в визитках и мундирах, покидающих эту комнату, куда они как будто и не входили, словно каким-то чудом родились прямо там. Самые пылкие страсти затихали у ее изголовья, самые смертельные враги заключали договор о дружбе. Это походило на дело Дрейфуса — только наоборот.

— Ну, с тобой теперь трудно увидеться! — шутил Моиз, оставшись наконец вдвоем с Саррой к восьми часам вечера, в те единственные минуты, когда она могла бы вздремнуть перед бессонной, всегда тяжкой ночью: она скрывала это от Моиза, жертвуя ради него последним своим отдыхом.

— А я тебя вижу все время, — отвечала Сарра. И оба они говорили то, что противоречило их истинным чувствам. Случалось, что Моиз, в силу занятости, не заходил к Сарре, но он постоянно думал о ней; Сарра страстно желала его присутствия, но умела обходиться и без него: ведь благодаря той нежной диагонали, что соединяла уста одного с сердцем другого, им обоим удавалось в полной мере выразить друг другу все тепло супружеской любви. Из Салоник прибыла на пароходе кузина Моиза Ракель, нежно любимая Саррой; впервые попав в Париж, она так и не повидала города из-за болезни своей родственницы и медленной литургии надвигавшейся смерти, зато, будучи крайне любопытной и не говоря ни на одном языке, кроме испанского, неотлучно сидела у изголовья Сарры и требовала сведений о каждом новом визитере, перевода каждого сказанного слова. «Este el grande Tenante General de Negrier… Me gusta agua pura mas que Tokay…»[16].

Моиз все еще хранил в памяти этот трагический перевод последних впечатлений Сарры, ее вкусов. Он и сейчас вздрагивал, услышав в ресторане, как какой-нибудь испанец заказывает на родном языке гусиную печенку и сухое вино, — теперь эта речь ассоциировалась у него с близостью смерти. После кончины Сарры Моиз полюбил Испанию, она виделась ему эдакой нейтральной полосой между жизнью и тем, что за нею следует. Он часто ездил туда, стремясь получше узнать картины, пейзажи, танцы этой страны, стоящей, в силу своего трагического благородства и чистых голосов, на грани бытия и небытия. Пока Сарра еще жила, он со страхом готовился к тому, что вот этот ее французский жест, вот эта французская фраза станут последними, и облегченно воспринимал их испанское воскресение как доказательство ее жизнестойкости, как надежду на исцеление. Но вот пришел день, когда Сарра сказала: «Я умираю» — и вдруг вытянулась, застыла и побелела, уподобившись мадоннам на полотнах Эль-Греко и обратив свою смерть в немой, но безупречно-верный перевод собственных слов.

Так вот, смерть Эглантины в воображении Моиза ничем не уступала реальной кончине Сарры. Это была самая простая смерть, какую Моиз представлял себе во время бессонных ночей. В этих его фантазиях Эглантина, конечно, совсем не страдала, даже не похудела ни на грамм. Просто она с каждым днем делалась все менее розовой и живой. Она шла к последней, высшей недвижности без всяких усилий, из чистого, все возрастающего почтения к небытию. Ее температура ежедневно падала ровно на один градус: 37, 36, 35. Она умирала той смертью, что постигла бы целое человечество, если бы солнце начало постепенно остывать; той мирной смертью, которая, впрочем, постигла бы всех нас, не будь на свете старости и болезней, мешающих ее приходу. Она умирала примерно так, как наступал бы конец света, но реальность Эглантины в глазах Моиза сделала все остальные существа настолько призрачными и вымышленными, что это был бы конец единственно живого создания, какое он знал на земле. Когда он расставался с нею, еще полной того внутреннего жара, которым мы обязаны жизни и который обжигал его сильнее огня, ему казалось, будто все окружающие — друзья, прохожие, даже он сам — перестают дышать, обращаются в тени, в марионеток. Отныне он был способен чувствовать, осязать, ласкать внешний мир только в виде этой лежащей женщины, ускользнувшей из призрачной, неверной вселенной… Впрочем, нет, ей предстояло даже не умирать, а медленно погружаться в небытие, незаметно таять. И тогда по истечении нескольких недель от нее осталась бы одна рука, одна грудь, а потом и вовсе кончик пальца… Последний прощальный взмах — и конец… Эта рука, это одинокое плечо, его плавная округлость, его слегка уже смазанная округлость, его округлость, растаявшая в тумане, — вот что такое была бы смерть Эглантины. Исчезло бы единственное существо, не ставшее заурядным автоматом в этом низменном мире. Моиз пускался на хитроумнейшие уловки, добиваясь, чтобы Эглантина произнесла слова, которые говорят напоследок перед смертью; слова, которые отныне могли быть повторены лишь самым совершенным из фонографов — человеческими устами: «Благодарю… Да, я вас люблю…» Он с тоскливым любопытством следил, как умирающая Эглантина придает истинное обличье вещам, что назавтра, по ее кончине, станут фальшивыми, — воде, которую она пила, свету, на который глядела. Но самое ужасное состояло не в этом…

И тут в дверь его кабинета стучали…

И в одеянии из сорока соболей, впервые подчинившихся ритму человеческого дыхания, в кротовой шапочке, украшенной алмазом-кабошоном из Трансвааля, который надменно свидетельствовал о ее принадлежности к высшей касте головных уборов, с самой сияющей улыбкой, когда-либо раздвигавшей самые прелестные губки в наши праведные времена, входила к Моизу Эглантина и перед его умиленным взором мгновенно возвращала в реальность и кротовый мех и Трансвааль.

Наступила зима, банальная земная зима; она завалила снегом весь город, оледенила воздух, но там, вверху, над холодной пустотой, по-прежнему царило летнее ласковое небо. Никогда еще эти столь разные времена года так долго не шли бок о бок. Яркие солнечные лучи, озябшие на подлете к нашей земле, то и дело скрещивались с лучами автомобильных фонарей, с никелевой рукояткой хлыста в руке кучера фиакра, с замороженным обелиском и, навеки расставшись со своим раскаленным горнилом, почитали за счастье встречу, среди ледяных камней и металлов, с человеческим телом и его тридцатью семью градусами. Дворники разбрасывали по тротуарам соль, добытую в море, которое благодаря ей никогда не замерзает, и все воды, текущие в парижских подземельях, обретали привкус океанской волны. А потом, ночью, опять выпадал снег, заглушая все городские шумы, и жители пригородов уже не слышали гул большого Парижа. Да и сами парижане стали глухи к любым звукам, кроме людских голосов, зато матери могли наконец уследить за озорными детьми по следам на снегу, неохотными зигзагами ведущими к школе. Белая пелена, плотно укрывшая Европу, позволила надзирать за всем и вся: так хозяева ловят вороватых слуг, рассыпая по полу муку или золу. Тяжелая походка беременной женщины, медленный шаг влюбленного мужчины с подругой на руках, неровная поступь инвалида — все это враз запечатлелось на чистом покрове страны, и ребятишки торопливо кидались в снег, чтобы успеть записаться целиком, с ног до головы, на этом безупречном красивом контрольном листе, разложенном у входа в новый год, зная, что едва завершится церемония открытия, как он бесследно растает.

Нынче, после полудня, Моиз отважился пройтись по Булонскому лесу: все утро он разубеждал Председателя Совета, живущего там, неподалеку, в намерении упразднить супрефектуры и окружные суды. Моиза возмущала эта нелепая реформа. Во-первых, по причинам, которые он не стал излагать высокому чиновнику, ибо они касались только одного Моиза. Путешествуя по Франции, он неизменно любовался этими живописными зданиями в самом центре города, среди обширного парка с обязательным гигантским кедром посередине — ибо супрефектуры и суды были учреждены как раз в то время, когда Жюссье привез из Ливана свой кедр[17]. И вот теперь все это будет распродано с молотка, превращено в какие-нибудь заводишки, а царственные кедры пойдут на растопку каминов. Значит, триста или четыреста кедров во Франции обречены на гибель. Мало «им» переводить обыкновенные леса, так «они» замахнулись на священные деревья! Этот злосчастный лес, родом из Ливана, давно исчезнувший в самом Ливане, чисто случайно возрожденный здесь, только что более разреженный, чем на родине; эти могучие древесные Голиафы, превратившие каждый округ в лужайку вокруг себя, были для супрефектов или судей единственным способом взглянуть на небо сквозь призму восточной мудрости, а для наших птиц — единственным вечнозеленым, поистине благоуханным приютом; теперь, значит, все это должно бесследно сгинуть. При Луи-Филиппе вышел специальный закон, охраняющий «деревья свободы», изуродованные Реставрацией, и вот эти служивые кедры, названные в документе «древами мудрости»; на этих последних строго запрещалось вырезать надписи и личные инициалы, а ветви, обломанные бурей, имел право брать в работу только столяр супрефектуры. В 1860 году, особенно обильном грозами, из таких ветвей в Куломье была изготовлена целая кровать, в Провене — детская колыбель, в Роанне — три колонны-пьедестала для бюстов благотворителей из семейства дю Форе. Но даже не эти гонения на кедры, все-таки не вполне законно вторгшиеся на французскую территорию и сменившие заповедный дуб Людовика Святого, больше всего раздражали их земляка Моиза. Он вообще отрицал любые реформы, грозящие обратить правосудие в нечто столь же безликое и единообразное, как, например, электричество, а супрефектов и судей — в одинаковые, как на подбор, лампочки. Он еще не дошел до убеждения, что в мире существует коренное различие между невинными и преступниками. Ему нравилось наблюдать за реакциями любого живого существа, любого сообщества на проступок человека, сломавшего установленный порядок. Великое разнообразие судебных санкций в каждом уголке Франции, в каждой ее долине, на каждом пригорке, внушающее преступнику всякий раз иной, богатый оттенками, почти сладостный страх (уж не запретить ли заодно преступникам и это сладострастие?!), одновременно придавало нашему правосудию то пестрое великолепие, каким славится, например, немецкая музыка. И вот, по вине новой реформы, французское правосудие больше не сможет отправляться в конкретных Сабль-д’Олон, Кюссе, Сен-Флур, то есть, на песке, у источника с сернистой водой, на базальтовом плато. И та центральная площадь, на которой с древности казнили приговоренных к смерти, навеки утратит свое имя, превратится в официозную «Овернь, графство Венессен»; пока Франция убивала своих преступников, полагаясь на милость улиц и площадей, правосудие еще имело человеческое лицо, чем-то напоминало войну или охоту. А теперь конец этому ночному противостоянию суда, церкви и тюрьмы, где томится узник — как правило, всего один, но столь же необходимый каждому провинциальному городку, как праведнику нужен только один грех на душе. Конец великому множеству прокуроров, судебных заседателей и секретарей, которые, благодаря своему пышному облачению, пока еще поддерживают на должном уровне дух благородства в магазинах готового платья и головных уборов; которые в силу брачных связей породняются с богатыми торговцами, с самою торговлей, превращая эту последнюю в почти духовную деятельность. Отныне во всех маленьких городках Франции богатые бакалейщики станут заключать семейные союзы только с богатыми башмачниками, виноторговцами или с другими бакалейщиками, среди монбланов прискорбно-безликих съестных припасов… И не увидишь больше в кафе-клубах и на площадках для игры в шары особых столиков для судейских-пенсионеров, окруженных двойным почтением в этом заповеднике, уготованном для них городскими властями, где их тактично и постепенно переводят из суда людского к божьему суду и где они составляют негласный сенат своего округа. Да, конец этой многоголосой симфонии нашей цивилизации, исполняемой в шестистах тридцати уголках Франции, на Севере — судьями-корсиканцами, в Бордо — уроженцами Лимузена; конец этим на диво слаженным оркестрам. Ну, скажите на милость, зачем нашим ретивым реформаторам вдруг понадобилось проявлять свои таланты в разрушении духовного наследия страны?! Почему они заделались такими превосходными спецами по вскрытию и разгрому тончайших заповедных механизмов прошлого?! Толстый друг Моиза вознамерился низвергнуть своими грубыми лапищами этот чудесный, невидимый глазу памятник Империи, единственный, который Революция и Бонапарт успели возвести в провинциальных городах; он уже приказал развесить объявления о продаже зданий судов и канцелярий, всей собственности этого нового осужденного — Правосудия.

Моиз уже подходил к опушке Леса, как вдруг заметил Эглантину. Она шла вдоль ограды с нарочито безразличным видом, нарочито неспешным шагом контрабандиста, боящегося, что его вот-вот остановят; затем, перейдя с территории Парижа в пределы Булонского леса, словно в свободную зону, где за нею уже не следило бдительное око таможенника[18], она разом обнаружила все, что незаконно вынесла из города, — молодую упругую поступь, сияющее улыбкой лицо. Даже ее платье, ее меха вдруг ожили и заискрились. Моиз последовал за ней. В день их первой встречи он шел за Эглантиной по самым оживленным улицам Парижа; теперь он повторял эту долгую прогулку в самом пустынном из его уголков. Эглантина была не более чем в двадцати шагах от Моиза, и он увидел, что на ней надеты все ее украшения. Солнце освещало ее сбоку; Моиз признал бы среди тысяч эту руку, эту шейку, эту шапочку в чистых сполохах драгоценных камней. Эглантина уловила звук шагов за спиной и, слегка испуганная, заторопилась с той непостижимой логикой, которая побуждает женщину, боящуюся вора, перейти с ходьбы на бег, заставив тем самым свои броши и кольца сверкать еще соблазнительнее. Эглантина не оглядывалась; она то ускоряла, то чуть замедляла шаг, словно приноравливалась к вращению земли; наверное, именно так шествуют богини, — подумал Моиз. Она следовала маршрутом явно столь же знакомым ей, как переход от Вандомской площади до авеню Габриэль. Иногда Моиз замечал на плотном вчерашнем снегу отпечаток ноги, похожий на свежие следы Эглантины, и ему казалось, что это именно она проходила здесь накануне. Утомленный быстрой ходьбой, он приотстал, увеличив расстояние между ними, но зато смог отдышаться и с новым любопытством поглядеть вокруг. Все, что лес так надежно скрывает летом — птичьи гнезда, ланей, — теперь было видно до мельчайших подробностей на нетронутой белизне. Дыхание Эглантины — легкий парок перед ее лицом, издали заметный Моизу, единственный признак тепла в холодной оголенной чаще, — вдруг сделало видимыми лесных зверей, причудливую вязь их следов — роспись природы на белом снегу; они говорили меж собою на том же эфемерном языке выдыхаемого пара. И так же, как в первую их встречу Эглантина показала Моизу истинную суть торговцев бриллиантами, метрдотелей в «Труа Картье», продавцов морских биноклей, так и сегодня она издали повествовала ему о каждой рощице, о каждом дереве в Булонском лесу. Теперь Моиз точно знал — благодаря Эглантине, а, может быть, еще и истории с кедрами, — какое расстояние отделяет людей от акаций, от падубов… И как можно сократить это расстояние, подойдя ближе, погладив их кору. Эглантина направлялась к лощине близ Мадридской аллеи, где некогда лесник демонстрировал Моизу тройное эхо. Лесник как раз стоял на том же месте — настоящий знаток лесов, а не городской садовник, которого, подобно большинству его собратьев, вдруг облекли равной властью и над людьми и над растениями, поставив эдаким жандармом над флорой и фауной. Обычно Моиз обстоятельно беседовал с ним; ему нравилось за этими разговорами, среди кокетливого городского парка, вновь открывать для себя вольные лесные нравы; благодаря ему Моиз знал протоку, по которой лебеди переплывали из малого пруда в большой, пути миграции водяных крыс из Багатель, сроки возвращения куликов и бекасов, болезни коз Поло. Но сегодня нечего было и думать забавляться тройным эхо, которое под ногами Эглантины обратилось в тройную тишину. Впрочем, лесник и сам не настаивал. Ему, конечно, хотелось рассказать знакомому посетителю про охоту на ласок, он был великим мастером ставить капканы, — но он сразу понял, что здесь разворачивается не менее важная охота или, по крайней мере, преследование. А ведь как славно было бы просветить господина барона насчет массового вторжения ворон, которые именно в эту минуту, словно предвидя трагический исход охоты и гибель затравленной добычи, судорожно метались в воздухе между молодой женщиной и старым мужчиной, не в силах пока еще определить, кто же из них станет жертвой, а, впрочем, склоняясь к Эглантине, с ее серебристыми мехами. У Моиза не сложилось впечатления, что она идет на свидание: этот маршрут, явно имевший конечную цель, тем не менее, не побуждал ее торопиться. Она шагала походкой человека, решившего покормить зверей в клетке или полюбоваться какой-нибудь статуей. Она направлялась к чему-то, что не зябнет, не кашляет; в общем, к столь полному — именно сегодня — антиподу Моиза, что ему на миг показалось, будто она бежит от него прочь. Воздух уже заметно посвежел, впереди показалась сосновая роща; горные красоты брали верх над равнинным пейзажем. А вот и синие ели… однако, за ними, там, где в горах обычно располагается обсерватория, внезапно проглянула решетка ограды. Моиз был совсем сбит с толку. Но тут ему пришлось вздрогнуть.

Эглантина остановилась перед висевшим на решетке почтовым ящиком; как правило, им пользовались лесники, садовники да полиция нравов. Ни одно деловое письмо, ни один рекламный проспект еще не осквернили его недра. Эглантина вынула из сумочки письмо. Она долго смотрела на него, гладила конверт и наконец, воспользовавшись мгновением, когда проезжавший лимузин загородил ее от сторожа, покрыла поцелуями и бросила в ящик со смиренным видом посетителя, сделавшего взнос на содержание парка; затем повернулась и пошла обратно в город. А Моиз, словно потеряв пропуск в Париж, так и остался в лесу.

Конец дня показался ему нескончаемо-долгим. Он испытывал одновременно и горечь и облегчение. Увиденное вовсе не говорило о том, что Шартье ошибся, что у Эглантины было-таки прошлое, но этот ее секрет, этот поступок доказывали, что у нее есть будущее — столь определенное, столь неизбежное, что Моиз теперь даже не раскаивался в том, что вошел в ее жизнь. Образ Эглантины, порвавшей с Моизом, еще вчера столь невероятный, нынче обретал вполне реальные очертания. Весь день Моиз изо всех сил пытался раздвинуть сходящиеся стены неведения и обиды, чтобы оставить как можно больше места для своей любви. Когда Эглантина пришла к нему в шесть часов вечера, он осмелился обнять ее, осмелился поцеловать и попросить переселиться к нему, на авеню Габриэль, и она согласилась — согласилась поцеловать Моиза, словно им обоим нужно было спешно забыть нечто случившееся в прошлом. Ночью Моиз проснулся от неожиданной мысли: а вдруг это письмо предназначалось ему самому?! И он пожалел о своем порыве. До самого утра он пролежал без сна. Все накануне сказанные Эглантиной слова были так похожи на учтивые обороты, что используются в письмах: «Дорогой друг… до скорого свидания, дорогой друг…» Один раз она даже промолвила: «Господин Моиз…», как пишут на конвертах. Он разбудил секретаря, приказал, чтобы ему доставили всю корреспонденцию прямо из рук почтальона.

Час спустя он был вознагражден единственным лично ему адресованным посланием, гласившим, что Его Превосходительство Президент республики Гватемала Монсальва-и-Вентура-и-Мильето Гуарреро по представлению начальника протокольного отдела господина Рамона де Уругве Пласентас наградил его, Моиза, почетным орденом Южного Креста с зелено-желтой лентой через плечо и эполетой с сиреневым сутажем для торжественных церемоний и алой розеткой для узкого круга.

Глава четвертая

Спустя несколько недель Фонтранж узнал о связи Моиза и Эглантины и почувствовал глухую боль, которую сначала решил игнорировать из опасения, что она может отвлечь его от главной печали: недавно ему показалось, что он уже меньше любит своих собак. Он продолжал дрессировать и ласкать их, но вскоре вынужден был констатировать, что делает это чисто машинально и что ему безразличны не только сами псы, но даже их потомство. Это уж выглядело так, словно Господь бог проникся отвращением не к отдельным людям, а ко всему человечеству в целом. Он был первым из Фонтранжей, кого постигло подобное несчастье; стыд и сожаления терзали его. Собаки Фонтранжа могли поспорить родословной с самыми знатными семействами Франции. Фонтранж испытывал все муки совести первого из Монморанси, которому опротивели бы ратные дела; Расина, отринувшего поэзию; Лозена, бессильного любить женщин. И так же, как этот последний, желая увериться в своем позоре, не расставался бы ни на миг с любовницей, лишившей его мужского пыла, Фонтранж с удвоенным рвением занялся своей псарней. Если не считать всего нескольких новых такс и кокеров, купленных им на выставках, там содержались собаки, с рождения знакомые Фонтранжу до последнего клыка, до последней шерстинки; он понимал их не хуже самого себя… Но, увы, теперь они его больше не интересовали… Ему было невдомек, что просто он утратил интерес к собственным мыслям… Фонтранж заставлял себя гулять со своими любимцами, но ему трудно было даже окликать их по именам, что передавались в этой псарне из поколения в поколение, — Мармуже, Беккетт, Клиссон, Полто; все эти имена врагов, присвоенные самым преданным из друзей-животных, должны были пережить само их семейство. Иногда он еще разрешал им вечером, у камина, где трещали в огне сухие виноградные лозы, подойти и положить голову ему на колени; но гладя теплый мохнатый загривок сеттер-гордона, одновременно лелеял в себе все мрачные мысли, какие могли бы придти Гамлету с черепом Йорика в руках. Он теребил пса за длинные уши, слышал их мягкие бархатные хлопки, а ему казалось, будто это стучит об купол черепа высохший мозг мертвеца. О нет, он, конечно, не думал буквально: «Быть или не быть?», но он думал: «Быть или не быть сеттером?» Вдруг кто-то утыкался в другое его колено: это голубая легавая, полагая, что требует хозяйской ласки, тоже подставляла себя под гамлетову призму смерти. Слегка пристыженный, Фонтранж опускал ладонь и на эту голову, так же ласково трепал за уши. Собачью голову обхватить и погладить легче, нежели череп Йорика, — она ведь меньше и эже. Легавая вскидывала было морду, радуясь этой собачьей мессе и преданно заглядывая хозяину в глаза, но тот уже отталкивал ее от себя тем мягким, но бесповоротным жестом, каким отталкивают лодку от берега, чтобы остаться в одиночестве на необитаемом острове, и собака покорно и сонно утыкалась носом в нагретый пол… Все те вопросы о смысле существования людей, музеев, еды, коими терзаются обычные неврастеники, Фонтранж теперь задавал себе по поводу собак, бетонных кормушек и, главное, породы. Почему бы, собственно, не свести все собачьи породы в мире к одной-единственной? Скольких проблем можно было бы избежать! И эта большевистская идея равенства всех собак на земле зародилась в мозгу потомка вельмож, на протяжении долгих веков занимавшихся выведением и улучшением собачьих пород! Фонтранж изо всех сил боролся с этим соблазном. Он прекрасно понимал, что стоит уверовать в подобные теории и перестать блюсти чистоту родословной пойнтеров, как общество погибнет. Но теперь он защищал установленный порядок просто по инерции, из чувства долга; и точно так же, без всякого энтузиазма, купил премированную суку на конкурсе в Бар-сюр-Об, приказал изготовить для своего собачьего музея чучело пойнтера — лучшего на псарне охотника за бекасами, — кстати, первого пса, издохшего с начала отчуждения между Фонтранжем и его собаками. Это случилось на закрытии охоты, в тот период, когда обычно умирают собаки, как во время летних каникул умирают учителя. Пес испустил дух прямо на глазах Фонтранжа, вильнув напоследок хвостом в знак того, что узнал хозяина. Вот только хозяин больше его не узнавал… Фонтранж подумал, что это разочарование в собаках, вероятно, сделало его бессердечным и несправедливым ко всему на свете. И все-таки он сердился на своих псов за их пустопорожнее существование в промежуток, установленный префектурой между охотничьим сезоном и зимой. А, кстати, куда прикажете девать их зимой — не в сани же запрягать! Стоило ему провести часок на псарне, как безразличие сменялось откровенным раздражением. Он обнаруживал теперь у своих собак те недостатки, которые другой неврастеник вменил бы в вину людям. Прежде он считал их существами безответственными и был так же терпим к собачьим изъянам, как детерминист — к людским порокам; ныне же его приводили в ужас псы-обманщики, собаки-болтуньи. Ему претила их сексуальность. И его метафизика, его вера в собак не выдержали этой катастрофы… Собака-медалистка из Бар-сюр-Об собралась щениться. Он навещал ее только из уважения к репутации Фонтранжей. На миг ему показалось, будто он, как в старые времена, ожидает рождения крошечных невинных существ, чтобы порадоваться наконец их приходу на землю из собачьего рая, из материнского чрева, с которым они связаны такими тонкими и такими прочными узами. Но вот четверо щенят появились на свет, блистая всеми отличительными признаками доброй породы, а он — он ровно ничего не почувствовал. Ночами, заслышав лай какой-нибудь шавки на ферме, он вновь размышлял о равенстве всех собак, и эта ядовитая мысль не давала ему уснуть. Окрестные сторожевые псы подхватывали одиночное жалкое гавканье, вызванное, скорее всего, шагами какого-нибудь бродяги. Это он еще кое-как переносил. Но стоило собаке из числа его собственных, не обученной пока хранить гордое молчание, тоже подать голос, как он и вовсе терял покой. Злясь на самого себя, он вертелся без сна в постели, потом, отчаявшись, зажигал свет и принимался читать то, что писали о собаках — нет, конечно, не этот презренный Линней, но французские авторы, знавшие и любившие собачий род, — Бюффон, Тусснель… Увы! Чтение принесло ему новое несчастье. Однажды ночью, листая в постели труд Бюффона, он ошибкой, вместо главы о собаках, открыл главу о лошадях и во внезапном озарении понял, что, кажется, стал меньше любить и лошадей.

А лошади были куда любезнее Фонтранжам, чем даже собаки.

Ведь все представители его рода, еще со времен короля Хлодвига, участвовали в войнах — и, разумеется, не пешком, а верхами. Конь служил им пьедесталом человека на земле. Фонтранж похолодел: этого еще не хватало!.. Он накинул халат и подошел к окну. Уже выпала ночная роса, и в его спальню повеяло таким чудным густым ароматом цветов и трав, что он боязливо затаил дыхание, опасаясь за хрупкость своих ощущений; потом наконец решился вдохнуть — робко, точно ему грозила газовая атака. По счастью, две рослые, как ели, цветущие магнолии, стоявшие по углам замка, успели донести до него свой пряный аромат, и, овеянный им, Фонтранж рискнул взглянуть из окна в ночную тьму. Луна светила вовсю, и в ее сиянии на другом берегу Сены явственно виднелись черепичные крыши Дольфоль де Бертеваль, имения животноводов, которые в этот час все, включая жен и дочерей, безмятежно переваривали во сне мудрые заветы своих предков Бертевалей, касающиеся телят, быков и всякой мелкой живности, зная, что, проснувшись, увидят свое поголовье в добром здравии. Он позавидовал им. Неужто Господь бог решил отнять у последнего из Фонгранжей древнюю привилегию въезжать во все церкви христианского мира верхом на лошади, дарованную им еще в 1125 году?! Он вернулся в постель, снова открыл Бюффона. Но то же самое безразличие, которое отвращало его от псарни, та же горечь, что завладевала им при виде чистопородного пса, та же детская обида от сознания всей никчемности собачьего благородства вопреки утверждениям Бюффона, те же большевистские мысли о всеобщем равенстве уже отравили и его отношение к лошадям. Могучие скакуны, на которых первые Фонтранжи под предводительством Карла Великого создавали Францию: Диадумен, их первый конь, побивший в 1781 году коня герцога Орлеанского; Фоблас, в 1848 году вытащивший зубами из воды, как собака, тонущего хозяина, — все они теперь в его представлении ничем не отличались от жалких крестьянских лошаденок. Французское рыцарство внезапно оказалось выбитым из седла. История Франции стала историей ее пехоты. Азенкур, Рейсхоффен, все эти имена, связанные с поражениями людей и, в то же время, с триумфом лошадей, звучали в ушах Фонтранжа так же обыденно, как мещанские имена Бувин или Кульмье. Он захотел проверить себя. Боясь проходить через холл с фамильными портретами, где лунный свет грозил обнаружить перед ним, между двумя незнакомыми предками, пса или коня, чье имя и история, в отличие от их хозяев, были ему досконально известны, он спустился по башенной лестнице, миновал службы и широким решительным жестом шлюзового смотрителя, впускающего в створки реку, чтобы покончить с собой, распахнул двойные двери конюшни.

Фокстерьер, спавший в углу стойла, тихонько заворчал — беззлобно, просто для порядка. Но и с ним и с его чистопородными собратьями было уже покончено, и Фонтранж резко прикрикнул на пса. Луна залила конюшню молочным светом. Фонтранж, в халате, в сандалиях на босу ногу, стоял и смотрел на четверку любимых лошадей, точно пожилой Аполлон на свою квадригу, которую никогда больше не запряжет в солнце. К аромату магнолий теперь присоединилось благоухание жасмина, заполонившего внутренние дворы замка. Как радостно он вдыхал его прежде вместе с крепкими запахами конюшни, когда еще до зари выезжал на псовую охоту! Даже сейчас всепроникающий сладкий аромат волновал его душу, как обещание… Но какое обещание? Неужто магнолии, жасмин — словом, природа — проникли в мысли Фонтранжа? Да, все, что сулило их нежное благоухание, было правдой; вот только обещания эти, по странной, непостижимой для Фонтранжа логике, касались одного лишь прошлого. «У тебя будет счастливое прошлое!» — шептали магнолии, а жасмин добавлял: «Твое будущее было печальным и мрачным, но ты обретешь счастье, бедный Фонтранж, в светлых прошедших днях!»… И бедный Фонтранж с уныло поникшими галльскими усами, впервые стоя перед своими лошадьми без монокля, в конюшне, исполосованной лунным светом и тенями, тщетно пытался отрешиться от дурманящих цветочных ароматов и найти единственно верный путь между тем, что было, и тем, что не сбылось. Лошади безмятежно дремали, лежа на плетеных циновках: две чистокровных, полукровка и коб[19]. Фонтранж разглядывал их со смесью неприязни и жалости, — так мужчина смотрит на спящую постылую любовницу, которую решил бросить. Коб тихонько похрапывал. Подогнув под себя или выбросив набок ноги в позе, какую художники обычно изображают, когда им не хватило места на альбомном листе, лошади лежали на земле, как морские коньки на воде; далекие от своих написанных над стойлами имен, которыми нарекли их люди, далекие от любого языка, любой мысли, они вкушали сон простых, неразумных животных; они пили из черной реки забытья, из первобытного хаоса. Луна совсем выбелила светлые пятна на спине серого в яблоках, которые он унаследовал от своего отца Хеврона. Но ни слава Хеврона, ни эти ярко-белые медали не будили больше воспоминаний и гордости в сердце хозяина. Фонтранж слегка устыдился того, что застиг спящими эти великолепные создания, которые мысленно предал, и невольно кашлянул, как поступил бы при виде друга, застигнутого сном, выдающим его с головой. Три лошади узнали хозяйский голос; серый и коб даже встали, приветливо заржав. Что чистая, что смешанная крови с одинаковой силой подогревали в лошадиных сердцах верность Фонтранжам. Внезапно вырванные из темной бездны сна, они боязливо косились на лунное половодье. Но луна, по крайней мере, навела на них глянец. Никогда еще луна так сильно не тревожила сердца лошадей Фонтранжа и так усердно не наводила глянец на их спины.

Одна только Себа не пожелала встать. Это была чистокровная арабская вороная; образец такой породы неизменно водился у Фонтранжей со времен Людовика Святого. Имя Себа носила любимая лошадь Пророка; правда, иппологи до сих пор не решили, был ли то жеребец или кобыла. Да и здесь, в замке, царила та же неразбериха: суровые Фонтранжи нарекали этим именем жеребцов, мягкосердечные — кобыл… Итак, Себа спала. Она спала почти совсем, как женщины, — изящно подогнув ноги, смежив длинные ресницы, запрокинув голову; а еще она походила на ту газель, которую некий бедуин, отправляясь в путь, поставил впереди чистокровной кобылы, ее матери, и своего племенного жеребца. Невзирая на почтенный возраст, Себа оставалась любимицей Фонтранжа. Она была его фантазией, его знанием: он учился обращению с лошадьми только по специальным арабским трактатам, и книги эти достались ему одновременно с Себой. Не способный запомнить ни одного английского или немецкого термина верховой езды, Фонтранж, тем не менее, знал наизусть словарь Пророка и других великих арабов, касающийся обучения и жизни лошадей. Можно сказать, что он объяснялся с Себой только по-арабски в первый год ее жизни, то есть, в период, необходимый арабской женщине, чтобы научиться понимать, одеваться, есть и любить по-французски. И еще она была его поэзией. Фонтранж, в жизни не читавший французских стихов, знал на память десятка два, если не больше, изумительных арабских поэм, лучших в мире, если верить Абенсеррагам[20]. Он восхищался поэтическими турнирами, где стихотворцы древнего Йемена состязались в воспевании хвостов своих коней или звука их галопа. Он приходил в восторг от традиционной метафоры последнего двустишия, резкой, как удар хлыста перед финишем. Он считал справедливым присуждение главной награды поэту, сравнившему хвост Себы со шлейфом новобрачной, а ее галоп — с треском веток в пламени костра. Себа попала к Фонтранжу в счастливый год его теплых отношений с Жаком. Арабская поэзия — это не что иное, как диалог отцов и детей по поводу их скакунов. И вместо того, чтобы растолковывать Жаку Регенсбургские легенды, Фонтранж научил сына этой живой поэзии, показывая ему Себу со всех сторон и объясняя, точно Пророк — своим ученикам, почему эта лошадь считается безупречной: спереди она выглядит нетерпеливой, сзади — осанистой, а сбоку — могучей; назавтра же, прочтя ему другую поэму, говорил, что Себа идеальна, ибо спереди похожа на ястреба, со спины — на льва, а сбоку — на волка. И именно в тот единственный день, когда Фонтранж прочел описание двумя наблюдательными арабскими девушками коня, принадлежавшего их отцу Амиру, он впервые глубоко задумался о своих собственных дочерях. И, конечно, Себа послужила Жаку первой наставницей в верховой езде. Он тогда привязал мальчика ремнем к седлу. Как он мог забыть в ту минуту, что она вела свой род от знаменитого Даира — «алмаза Палестины», — чья бурная кровь сулила беду седоку, чьи потомки примчали на своих спинах к гибели не одного славного короля, обрекли на изгнание целые народы?! Да, ничего не скажешь, судьба безжалостно насмеялась над отцом, боявшимся, что сын не сможет усидеть в седле на этой пособнице несчастья!.. Бедная Себа!

Он подошел к спящей. Жестокие слова осуждения, с которыми он никогда не обращался к ней, теперь готовы были вырваться наружу. Но он только сухо промолвил: «Ugaf!» — что означало приказ подняться для коней Али. И впервые с начала ее дрессировки он сказал: «Raba!» — слово порицания для лошадей Зобеиды… Удивленная Себа встала, кротко глядя на хозяина, непонимая, чем могла провиниться перед ним в своем глубоком сне. Он подошел ближе; лошадь коротко проржала, склонила голову. Она прошла строгую арабскую дрессировку, и потому каждое ее движение выглядело ритуальным. Даже сейчас в ней, невзнузданной, ощущался тот неподражаемый ритм средневекового аллюра, которым она, к восхищению соседей Фонтранжа, шла на прогулках, под особой сбруей — со старинной уздечкой, добавленной к поводьям, с выгнутой передней лукой седла, как снаряжались кони крестоносцев… Но все тщетно: Фонтранж понимал, что больше не любит ее! До чего же смехотворными считал он теперь полушутливые упреки, которые некогда обращал к Иисусу, не создавшему, как Магомет, языка для лошадей! Да, нынче именно он, Иисус на своем медлительном осле, оказался победителем турнира. Фонтранж вдруг сам испугался своих черных мыслей. То, что он ласкал под видом атласной лошадиной спины и что внезапно, во мгновение ока, покинуло его душу, звалось Востоком, самим Востоком, а он этого не знал. И его утренние выезды — таким легким и таким чеканным шагом Себы, которая, наверное, одна из всех арабских лошадей в мире еще умела ходить, как кони паладинов, — были маленькими путешествиями на Восток, а он и не догадывался об этом. И то ликование в сердце, которое помогало ему взлететь в седло с выгнутой передней лукой, было ликованием отправлявшихся на Восток крестоносцев, — а он и не подозревал этого… Ничто его больше не интересовало. Почему, собственно, он не оставил имя Себа для жеребца, как это сделал его отец?.. Коб, испивший от хмельных вод первозданного хаоса, беспокойно метался у себя в стойле. Фонтранжу не нравилось, когда лошадь просыпается возбужденной, но сегодня и это было ему безразлично. Он горько думал о бесполезности племенных табунов, воспроизведения, вообще жизни. Коб грыз веревку, пытаясь высвободиться, и с призывным ржанием глядел на Себу. Прежде Фонтранж непременно взялся бы за хлыст. Но сегодня его охватила апатия, близкая к отвращению. Ну, пусть коб вырвется из стойла, пусть покроет Себу, — какая разница! Он подошел к жеребцу, сказал ему что-то ласковое, потрепал по холке… Не наказать строптивого коня, — Господи, да он ли это?! Непонятно, тяжело, обидно до слез… но он больше не любил лошадей… И Фонтранж вышел, прикрыв за собою дверь неслышно, точно конокрад.

Отвращение к лошадям и собакам так и не покинуло Фонтранжа. И, загляни он в себя поглубже, он понял бы, что отдалился и от всех прочих животных, от кабанов, зайцев, дроф. Но поскольку доселе его жизнь посвящалась большей частью лошадям и собакам, он страдал лишь из-за них, слабо переживая по поводу перепелов, лесных мышей и полевых птиц. Безрадостно готовился он к открытию охоты. Сам, как обычно, изготовил патроны, но так равнодушно, словно запасался консервами. Часто, прицелившись в куропатку, опускал ружье, не отдавая себе отчета в том, что этот жест означал нелюбовь к куропаткам. Скоро барсуки и лисы в изобилии развелись по всей округе. Прискорбное бездействие сеньора вызвало целое нашествие диких зверей. Но если бы Фонтранжу не застили глаза постылые лошади и собаки, он смог бы заметить и другое: что он разлюбил и людей.

Оценивая их значимость по близости к псарне или конюшне, он думал, что егеря и конюхи разонравились ему просто в силу своего ремесла. В самом деле: одни казались ему чересчур краснолицыми, другие — слишком бледными. Испытывая меньше удовольствия от встреч с Рене Бардини, молоденькой женой контролера ипотек, он полагал, что виноват в этом только ее пес чау-чау, больше не привлекавший его. Когда Рене зевала, что случалось с нею не меньше одного раза в обществе молчаливого Фонтранжа, показывая при этом розовое небо, узкий язычок и ровные, без клыков, зубки — словом, все признаки нечистой собачьей породы, но зато безупречной индо-европейской расы, Фонтранж досадливо отводил взгляд, ибо эта розовая разверстая пещерка напоминала ему пасть зевающего чау-чау. Теперь он и вправду не находил соблазнительными ни ротик Рене, ни прочие женские рты. В «Путешествии по России» ему довелось прочесть, что московских лошадей, с их нарядной упряжью, пестрыми дугами и звонкими колокольчиками, можно сравнить только с женщинами, и был поражен верностью этого наблюдения. В самом деле, наверняка в мире водятся пони, схожие с Рене Бардини. Назавтра, когда молодая соседка нанесла ему визит, он внимательно пригляделся к ней. Сомнений не было: она прямо создана для того, чтобы запрячь ее в тележку с помпонами и поехать на прогулку к озеру; да, именно потому он больше не любил ее. Он так и не уразумел, что без всякой причины разлюбил всех мужчин и женщин, юношей и девушек, начальников вокзалов и кузнецов, баронов и королей; что все они, статисты его жизни, служат ему поводом для ненависти и печали. До времени скрытые за первыми рядами обреченных — лошадьми и собаками, — эти существа ждали своей очереди появиться на сцене, стоило только ветру посильнее раздуть меланхолию Фонтранжа.

В один из вечеров, когда действительно задул ветер, улегшийся только на закате, Фонтранж накинул плащ-палатку, взял ружье и пошел через парк к лесу. Напрасно собаки и лошади, слегка раздобревшие от бездействия — подобно коням Ипполита, влюбленного в Арицию, только по более грустной причине, — рвались с цепей, чтобы кинуться за ним следом. Теперь их хозяин любил гулять только в одиночестве и только пешком. Дождь обнажил колеи, еще с весны затаившиеся на обочинах аллей. Крошечные жабы преважно возглашали свое наследственное право на лужи, которые высохнут через какой-нибудь час. Ливень, не прекращавшийся с самого утра, обратил еще вчера сухую округу в подводное царство, где вместо перепелов теперь галдели утки с гусями. Все это напоминало смену геологических периодов на земле и тешило сердце Фонтранжа. Ему хотелось, чтобы с деревьев на него падала именно вода, а не тень; чтобы почва перестала быть твердью и поглотила его; чтобы трава не вытирала, а размачивала подошвы сапог; чтобы прогулка завершилась не у долмена, а у пруда. Садившееся солнце напоследок обливало пурпуром горизонт и затопленные дороги. Этим унылым вечером люди, менее упрямые, чем Фонтранж, не стали бы дольше скрывать от себя, что невозможно утешиться после гибели сына, после утраты надежд на появление наследника рода, после смерти дочери, после измены подруги, однако Фонтранж, весьма своевременно замечая на обочине лошадиную подкову или собачий след, продолжал упорствовать в этих двух своих единственных горестях. Но вот и пруд. Снова поднялся, загудел ветер, и стоявшие темной стеной ели испуганно затрясли головами. Ах, как хотелось сейчас Фонтранжу полной чашей испить отрешенность, безнадежное опустошение! Пруд, не спросившись, снял с него зыбкую, незавидную копию — правдивую исповедь его души. В таком мрачном месте любой другой признал бы, что больше не любит ни Францию, ни ее королей, ни первых Фонтранжей, которые благодаря отваге и тугодумию завоевали себе право на девиз «Ferreum ubique»[21]. Но тут отдаленное тявканье, как раз во время донесенное ветром, направило его раздумья в иное русло: насколько шумны и несносны таксы; и он громко выругал оставшегося в замке пса. Будь он до конца искренним с самим собой, он признал бы, что Рене Бардини больше не кажется ему хорошенькой, что его дочери Белла и Беллита стали ему безразличны, что Эглантина и все прочее, да-да, именно все на свете больше не существует для него… Но тут раздался треск веток, и он обернулся.

В пяти метрах от Фонтранжа, спиной к пруду и к солнцу, стоял олень; с его губ свисала серебристая нить слюны, уши сторожко напряглись, по мокрой, слегка дымящейся спине волнами пробегала дрожь. Он глядел на Фонтранжа без любопытства, но неотрывно, словно гипнотизируя, временами чуть склоняя голову. «Вот в такой-то миг и понимаешь, — отметил про себя Фонтранж, — всю глупость сказок, в которых на оленьи рога садится дрозд. Что, кроме благоговения, можно ощутить перед этой священной ветвистой короной, самой древней и прекрасной, самой живой в этом лесу и запретной для любой птицы!» Казалось, олень появился здесь с определенной целью. Он сдержанно и бесшумно шагнул вперед и встал так близко к Фонтранжу, что тот уловил свое отражение в его блестящих миндалевидных глазах. Потом испуганно содрогнулся, будто у него вдруг отняли высшую привилегию безбоязненно смотреть на людей, давать им уроки мужества, и одним прыжком скрылся в лесу.

[13] Вюйяр Эдуар Жан (1868–1940) и Боннар Пьер (1867–1947) — известные французские художники, графики и декораторы.

[14] Счламифь, возлюбленная царя Соломона, просила служанок: «Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви!» (Библия, Песнь Песней, гл. 2).

[15] Самсон — библейский персонаж. Оскорбленный своим тестем-филистимлянином, он поймал триста лисиц, привязал к их хвостам горящие факелы и, «пустив на жатву Филистимскую», сжег весь урожай. (Книга судеб, гл. 15).

[16] «Это генерал-лейтенант де Негрие. Я предпочитаю токайскому чистую воду» (исп.)

[17] Здесь неточность: Жюссье Бернар (1699–1777), французский ботаник, привез два кедра из Англии; один из них до сих пор находится в Ботаническом саду Парижа.

[18] В то время на границе Парижа действовала таможня.

[19] Коб — верховая лошадь-полукровка.

[20] Абенсерраги — члены семьи или племени, игравшие основную роль в дворцовых интригах арабского халифата в Гренаде XV века.

[21] «Ferreum ubique» (лат.) переводится двояко: «Повсюду мечом» или «Повсюду железным упорством».