Опубликование доклада Хрущева на закрытом заседании в западной печати, передача его по радио во всем мире вынудили коммунистические партии, так или иначе, принять в расчет существование этого документа. В этой ситуации, совершенно беспрецедентной, у них оказалась двойная реакция: с одной стороны, они афишировали различные точки зрения относительно этого доклада — разнообразие, доселе невиданное в истории коммунизма; а с другой стороны, они продемонстрировали редкое единодушие, которое и сегодня, двадцать лет спустя после двадцатого съезда, остается незыблемым[1].
Разногласия возникли между коммунистическими партиями по поводу десталинизации; некоторые из генсеков (как, например, Энвер Ходжа в Албании) с самого начала отвергли принцип десталинизации, отдавая себе ясно отчет, что она представляет для них открытую угрозу и повлечет за собой глубокие неприятности; другие (как, например, Торез) заявляли, что «культ личности» в его партии никогда не существовал и поэтому нечего искоренять. Иные, как Тольятти, хотели приспособить эту политику и попытаться (как Ракоши в Венгрии) реабилитировать некоторых погибших (Райк и др.), но не живых (таких, как Имре Надь), в противоположность Ошабу, который совершенно иначе поступил с Гомулкой.
Эти разногласия по поводу десталинизации являют яркий контраст с тем единодушием, проявленным компартиями в вопросе издания и распространения доклада на закрытом заседании: ни одна коммунистическая партия «социалистического» или «капиталистического» мира за двадцать истекших лет не решилась переиздать и распространить доклад. Ни Тито, творца «национального коммунизма», ни Тольятти, барда «либерального» коммунизма, их национализм и либерализм не привел к решению широкого распространения доклада. Безо всякого сомнения, тогдашние события (польский Октябрь, венгерская революция) должны были в 1956 году приучить их к большой осторожности. Но двадцать лет спустя совершенно ясно, что доклад принадлежит истории, тем более что в нем идет речь о событиях полувековой давности. И несмотря на давность времени и бесконечные разделения марксистско-ленинских капищ, доклад на закрытом заседании неизменно остается в списке запрещенных или нежелательных для издания книг.
Коммунисты, еще во времена Ленина, анализируя какой-нибудь факт, политически важный, привыкли задавать себе вопрос (который для них чаще всего бывает уликой): «кто это сказал?» — вместо того, чтобы спросить: «правда ли это?» Поскольку абсолютная ложь вступила на царствование вместе со сталинизмом, любая неприглядная действительность оказывалась фактом лишь в устах некоммунистов, антикоммунистов или экскоммунистов, которых правоверные сталинисты должны были за это заклеймить позором. Но этот критерий был основательно поколеблен докладом Хрущева: магическая формула «кто это сказал?», служившая ранее для того, чтобы сметать любой факт, так или иначе мешавший, не могла быть эффективной, ибо на этот раз говорил прямой наследник Сталина, вождь компартии СССР и всего мирового коммунистического движения.
Как только доклад Хрущева на закрытом заседании был опубликован, компартии различных стран по-разному его прокомментировали; это наводит на мысль, что Москва не рассылала никаких директив с целью согласования их возможной реакции. У некоторых из этих партий действовал обычный сталинский рефлекс. На вопрос: «кто это сказал?» — они отвечали «Государственный Департамент США», и выводили, что этот доклад не что иное, как новая недостойная махинация империалистов. Таков был ответ компартии Люксембурга («Zeitung vum Letzeburger Vollek», 6 июня), и компартии Голландии («De Waarheid», 7 июня). Напротив, еженедельник американской компартии («Daily Worker», 6 июня) признал подлинность доклада, а английская компартия пошла еще дальше: было объявлено, что руководство партии приступило к изучению доклада Хрущева и открывает по этому поводу дискуссию («Daily Worker», 22 июня).
Отношение Тольятти к докладу Хрущева на закрытом заседании было сложным. Первоначально он хранил молчание — ведь Хрущев сообщил ему, что этот документ не будет распространяться в ближайшее время, но по небольшим дозам постепенно будет просачиваться в печать. Затем он понял, что необходимо выйти из этой безмолвной позиции — в центральном комитете партии его подвергали критике и, в частности, Террачини. Наконец, после публикации доклада на закрытом заседании Тольятти решает не плестись за всеми этими событиями, но обогнать их. Он начинает с того, что ставит ряд вопросов, просмотренных в спешке Хрущевым, — как, например, вопрос о марксистском анализе феномена сталинизма, или о бюрократизации и частичном разложении советской системы (все эти вопросы были новыми лишь в устах Тольятти), или о появлении полицентризма в мировом коммунистическом движении. Тольятти развивает все эти вопросы в своем знаменитом интервью, которое он дал журналу «Nuovi Argomenti» и на следующий день перепечатала «Унита». «Правда» не замечает это интервью, но, когда через две недели центральный комитет компартии СССР печатает свою резолюцию о «культе личности», «Правда» квалифицирует интервью как «интересное и подробное», содержащее, правда, несколько сомнительных тезисов, наряду с правильными и важными суждениями{27}.
Из всех западноевропейских компартий лишь французская компартия изобрела следующую формулировку: «Доклад, приписываемый товарищу Хрущеву»; это не означало, что доклад рассматривается как фальшивка, но эта мутная формулировка привела к тому, что было невозможно публично и официально вести партийные дебаты о нем до тех пор, пока подлинность его не будет установлена. Короче говоря, Торез, который отлично знал о подлинности доклада на закрытом заседании, прибегнул к отвлекающему маневру с тем, чтобы выиграть время. Политбюро французской компартии опубликовало коммюнике, в котором говорилось, что оно «обратилось к центральному комитету компартии СССР с просьбой предоставить текст этого доклада…»{28}. Действительно, 26 июня делегация, включавшая трех руководителей французской компартии, отправилась в Москву; участники делегации имели продолжительную беседу с Хрущевым и его коллегами. По возвращении представитель делегации представил отчет центральному комитету, который единогласно принял резолюцию, напечатанную на следующий день в «Правде» (от 8 июля; совершенно очевидно, что она была одобрена советским руководством). Эта резолюция способна привести в изумление — цель поездки делегации в Москву была окутана молчанием и о докладе Хрущева в ней не упоминалось!
Но зато всем членам французской компартии предлагалось заняться изучением резолюции центрального комитета компартии СССР (напечатанной 2 июля), в которой вся суть доклада на закрытом заседании была обескровлена{29}.
Отношение китайской компартии к докладу на закрытом заседании до начала советско-китайских конфликтов было положительным и определенным; затем положение осложнилось.
Когда советское руководство решило предоставить компартиям, находящимся у власти, экземпляр доклада Хрущева на закрытом заседании, а также продемонстрировать «солидарность братских коммунистических партий» в борьбе с «культом личности», китайская компартия была первой, на которую ссылалась советская печать. Так, 7 апреля «Правда» полностью перепечатала текст, появившийся два дня назад в китайской газете «Народный ежедневник» («Женьминь Жибао»), который, как сообщалось в газете, «был составлен после дискуссии на заседании центрального бюро». Этот текст был напечатан под заголовком «Об историческом опыте диктатуры пролетариата». Кремлевские вожди прибегли к этой уловке с тем, чтобы нанести еще один удар по Сталину, воспользовавшись для этого документом «братской партии», наиболее престижной компартии в мире, после советской, перепечатывая китайские инвективы против «культа личности».
Эта статья, «Об историческом опыте диктатуры пролетариата», всецело удовлетворила советское руководство (и в первую очередь Хрущева): «Двадцатый съезд коммунистической партии Советского Союза с предельной остротой разоблачил „культ личности“, — говорилось в этой статье, — который распространялся в советской жизни в течение долгого периода, привел к многочисленным ошибкам в хозяйстве, повлек за собой печальные последствия. Мужественная самокритика прошлых заблуждений свидетельствует о принципиальном духе внутри коммунистической партии СССР и о непобедимой жизненной силе марксизма-ленинизма…»{30}
Опубликование доклада на закрытом заседании в июне вызвало глубокое волнение среди коммунистических западных партий и травмировало многих членов партии. Но оно, как кажется, совершенно не взволновало китайскую компартию, которая продолжала воздавать бесчисленные хвалы двадцатому съезду компартии Советского Союза. На восьмом съезде китайской компартии, собравшемся в сентябре, основной докладчик Лю Шаоцы не скупился на похвалы по адресу двадцатого съезда, и сам Мао Цзедун в своей краткой вступительной речи приветствовал это историческое событие, каким был двадцатый съезд, в то время как Микоян, глава советской делегации на съезде, отмечал «… глубокое понимание и поддержку великой коммунистической партии Китая» решений, принятых на двадцатом съезде{31}.
Когда разразился советской-китайский конфликт в начале шестидесятых годов, послуживший причиной ядовитой полемики, Хрущев и Мао в тезисах по поводу доклада на закрытом заседании входят в открытое столкновение. В последнем томе Воспоминаний Хрущев утверждает следующее: «Сначала Мао занял такую позицию, по которой мы имели полное право критиковать Сталина за его превышение власти. Он утверждал, что это решение, принятое на двадцатом съезде, было совершенно разумным»{32}. Далее Хрущев сообщает, что китайский лидер даже перечислил ошибки Сталина, касавшиеся его китайской политики: его поддержка Чан Кайши (Мао показал несколько писем Сталина этому генералу-националисту), или недооценка всего значения китайской революции и те помехи, которые Сталин создавал; не забыл Мао и о политике Коминтерна к этой китайской революции. (Всем этим упрекам можно безо всякого труда найти исторические доказательства.)
Как и все коммунисты, склонные переписывать историю в зависимости от новой политической ситуации, китайские коммунисты годом своего первоначального разрыва с СССР выбрали не 1958 год, как это было на самом деле, но 1956 — год двадцатого съезда и доклада Хрущева на закрытом заседании. А 1963 году они обвиняют Хрущева: «В своем докладе на закрытом заседании Хрущев сочинил лживые истории, коварно пользовался демагогией, обвиняя Сталина в „жажде гнать и наказывать“, „бесконечном самоуправстве и произволе“, в том, что он встал „… на путь массовых гонений и террора“ и знал „внутреннее положение страны и, в частности, сельского хозяйства лишь по фильмам“»{33}. Но когда китайцы пробуют доказать, что они были враждебно настроены к двадцатому съезду с самого начала, они не в состоянии привести в качестве доказательства ни одного документа, исходящего от высших партийных органов. Они ограничиваются тем, что указывают на беседы Мао с Микояном и советским послом в апреле 1956 года, или на речи, обращенные к советским руководителям Лю Шаоцы или Чжоу Эньлаем в конце этого года. Но подобные возражения, которые, как настаивают китайцы в 1963 году, были якобы ими сделаны в 1956, исходили в год двадцатого съезда почти от всех коммунистических партий, и в печатном виде, а не в разговорах, как это было с китайской компартией. Когда Мао в частной беседе с Микояном говорил, что «нужен конкретный анализ» феномена Сталина, когда Чжоу Эньлай и Лю Шаоцы осыпали упреками — в устной форме — советских руководителей «за полное отсутствие глубокого анализа», они были значительно менее дерзновенны, чем Тольятти. Когда Мао, как он утверждает, сказал в октябре 1956 года советскому послу: «Нужно критиковать Сталина, но мы не согласны с использованными методами»{34}, он недалеко опередил американскую компартию; вот что писал ее центральный орган 6 июня: «Мы безо всякого колебания заявляем, что не одобряем того образа действия, благодаря которому доклад Хрущева был напечатан»{35}. Когда, наконец, в 1973 году на Формозе (Тайване) становятся доступными бесчисленные речи и заявления Мао, напечатанные для внутреннего использования, становится очевидным, что документы, датируемые 1956 годом, поддерживают хрущевский тезис. Например, китайский лидер заявляет, на расширенном заседании политбюро в апреле (на этом заседании была подготовлена к печати резолюция от пятого апреля): «Советский Союз только что приступил к широкому движению критики и самокритики; некоторые из этих методов движения никогда не применялись ни у нас, ни в СССР»{36}. Даже в декабре 1956 года, когда из-за шокового состояния, в котором находятся компартии Востока и Запада, возникает более или менее прямая связь между распространением доклада на закрытом заседании и теми событиями, о которых шла речь, Мао обращает свою критику скорее по адресу Сталина, чем хрущевского доклада: «Нужно вспомнить, — говорит он, — такие явления, как Берия или Као Кан; нужно признать существование ошибок Сталина, которые столь же чрезмерны, как венгерские события»{37}.
ОТ ДВАДЦАТОГО СЪЕЗДА К ДВАДЦАТЬ ВТОРОМУ. ПРИЗРАК ДОКЛАДА ХРУЩЕВА НА ЗАКРЫТОМ ЗАСЕДАНИИ
Доклад на закрытом заседании никогда не был напечатан в коммунистической прессе, и тем не менее своим существованием он оказал огромное влияние на все коммунистическое движение. Перефразируя слова Маркса и Энгельса, можно было сказать в 1956 году: «Призрак преследует коммунизм, призрак доклада Хрущева»!
Трудно и даже невозможно найти в истории еще один пример человека, который сначала был бы столпом государственной системы, ее центральным лицом — и затем бы стал ее основным обвинителем. Бертрам Д. Вольф был совершенно прав, когда писал в 1957 году в комментарии к докладу: «Этот документ, вероятно, является самым важным из всех, которые когда-либо появлялись в коммунистическом движении… Это наиболее убедительная обвинительная речь против коммунизма, когда-либо сделанная коммунистом, речь против всей советской системы, когда-либо произнесенная советским руководителем»{38}. И такова уж судьба «первой социалистической страны в мире», что она всегда последней узнает и литературные, и политические произведения, написанные на ее родной почве: «Завещание» Ленина пролежало более тридцати лет, прежде чем было напечатано; доклад Хрущева по-прежнему ожидает печати, так же, как и «Доктор Живаго» и произведения Солженицына.
Доклад Хрущева на закрытом заседании обладает тремя характерными свойствами: это наиболее разоблачительный из всех документов, которые были напечатаны об истории советской России за последние тридцать лет; к тому же, он наиболее краткий, что не такое уж частое свойство для системы, в которой еще стойко хранится вера «в переход количества в качество»; и наконец, из всех документов его наиболее тщательно прячут под спуд, по мере того как удаляется год двадцатого съезда.
Для того, кто хочет понять советскую действительность, а не ее идеологию и бесчисленные заявления вождей, доклад на закрытом заседании, безусловно, является наиболее поучительным документом, во всяком случае, для тридцатилетнего периода советской политической истории. В разнообразных версиях, представляющих историю компартии СССР (сегодня их не менее 12-ти), мы не прочитаем ни слова правды: в них даны различные фальсификации, от одного фазиса к другому, от одной генеральной линии к последующей. Та доктрина, которая была разработана Лениным в его книге «Государство и Революция», еще до захвата власти большевиками, столкнувшись с реальностью, лишь со всей убедительностью показала бездну, существующую между идеологическими намерениями Ленина и действительным завершением советской системы. Программа коммунистической партии Советского Союза, названная в год своего появления в 1961 году «Коммунистическим манифестом XX века», уже давным-давно фактически позабыта. Конституция 1936 года, названная «сталинской» и «самой демократической в мире», с самого первого дня своего появления никогда не исполнялась; и сама советская философия является плодом таких же «аппаратчиков» и чиновников, какие занимаются животноводством в Казахстане или полезными ископаемыми.
До публикации доклада на закрытом заседании сталинскую систему и самого Сталина защищали и прославляли все коммунистические партии мира (за исключением югославской), широкие круги прогрессистской интеллигенции, представители буржуазной элиты (политики, социологи, историки), которые тем самым стремились быть «объективными». Всем им доклад Хрущева нанес окончательный удар. После публикации его никто уже не решался писать, как раньше. (Шок был столь значителен, что в сентябре 1975 года коммунисты и их соратники, отмечая сорокалетие со дня смерти Анри Барбюсса, совершенно обошли молчанием его книгу о Сталине, полную дифирамбов по адресу вождя.) После появления доклада Хрущева возникают две силы, которые, в свою очередь, пытаются сорвать покров с советской действительности: это — «гошисты» (левые), в особенности начиная с 1968 года, и Александр Солженицын, вместе с русскими инакомыслящими. Результат воздействия этих двух сил уже сейчас налицо: никто уже не осмеливается защищать как прежде советскую коммунистическую догматику, — даже французские коммунисты.
Существует некая взаимодополняемость между докладом Хрущева на закрытом заседании и «Архипелагом ГУЛагом»: если первый является документом наиболее убедительным о страданиях коммунистов (но не народа!) во времена Сталина, то второй — наиболее убедительный документ о страдании всего народа (но не коммунистов!) во времена и Ленина, и Сталина. Все эти преступления были совершены Сталиным и были известны задолго до появления доклада на закрытом заседании, но лишь после публикации доклада они стали восприниматься всеми как таковые. То же самое можно сказать о концентрационных лагерях в СССР, которые существуют уже в этой стране свыше полвека, но Запад осознал это лишь после «Архипелага ГУЛаг». В первом случае для этого потребовался «номер один» советской компартии, во втором — «номер один» современной русской литературы. Доклад на закрытом заседании лишил советский коммунизм его идеологического иммунитета; «Архипелаг ГУЛаг» лишил его иммунитета морального. На медали, которую следовало бы выбить в честь советского социализма, на одной стороне значилась бы формула Ленина: «Коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны», а на другой: «Коммунизм — это доклад Хрущева на закрытом заседании на двадцатом съезде плюс „Архипелаг ГУЛаг“»!
И доклад, и «Архипелаг ГУЛаг» — документы большого исторического значения, но пока лишь доклад создал настоящее историческое событие.[2] После его публикации в июне 1956 года развитие событий принимает такое направление, которое, очевидно, не соответствовало намерениям Хрущева. «Локомотив истории» — используя метафору, столь любимую марксистами-ленинистами — развивает скорость, не подчиняясь ни Хрущеву, ни его «механикам»: вероятно, никогда еще в коммунистическом мире не переходили с такой быстротой от слов (доклад) к делу (потрясение всего коммунистического мира). С этой точки зрения, 1956 год в истории коммунистического движения — самый мучительный год после 1924 г., когда разразилась борьба за власть после смерти Ленина. Конечно, в истории советского коммунизма немало трудных лет: в 1919 году Белая Армия угрожает самому существованию ленинской власти; в 1921 г. — волнения в городах и деревнях, голод наступает на советский режим; в 1931-32 гг. Сталин начинает массовое истребление «кулаков»; в 1941 г. Гитлер вторгается в страну. И отличительной чертой всех этих трудных лет было то обстоятельство, что всякий раз коммунисты сталкивались с антикоммунистами, то есть их «классовыми врагами». Но в 1956 году коммунисты находились на одной стороне баррикад, и в той борьбе, которая развивалась во всех планах — идеологическом, моральном, военном — они были единственными участниками, безо всяких «классовых врагов» или «империалистов», которые сделали одну-единственную вещь: просто напечатали доклад Хрущева на закрытом заседании, тем самым подтвердив справедливость эпиграфа первого номера газеты «Искра», появившейся в декабре 1900 года: «Из искры возгорится пламя».
ОТ ДВАДЦАТОГО СЪЕЗДА К ДВАДЦАТЬ ВТОРОМУ: ПРОТИВ СТАЛИНА, НО БЕЗ ДОКЛАДА ХРУЩЕВА НА ЗАКРЫТОМ ЗАСЕДАНИИ
Если бы руководство Кремля действительно хотело развивать то политическое направление, которое было указано в докладе, оно должно было бы начать тройное сражение:
1. Прежде всего обнародовать всю правду или, во всяком случае, ее значительную часть о сталинском режиме, длившемся около тридцати лет: за докладом на закрытом заседании должны были быть напечатаны и различные документы, и свидетельства о тех временах, и аналитические работы. Этого, как мы знаем, не случилось: после двадцатого съезда этот доклад не был напечатан, даже частично. В статьях и книгах, появляющихся в СССР, мы не находим малейшего упоминания о нем. В 1959 году на Западе вышло поддельное издание доклада, на русском языке, под маркой Госполитиздата, с указанием тиража — миллион экземпляров. Эта восьмидесятистраничная брошюра была напечатана в Западной Германии, и ее издатель — НТС (русское антикоммунистическое движение в изгнании, Народно-Трудовой Союз) — воспользовался тем же методом, каким пользовались сами большевики до 1917 года, когда они провозили в Россию революционную литературу под обложками вполне благопристойных книг.
2. Наказать виновников и соучастников сталинских преступлений среди партийного руководства (но где провести необходимую демаркационную линию? Не пришлось бы ли тогда начать с самого политбюро?) или, по крайней мере, среди карательных органов, в системе концентрационных лагерей и правосудия. И здесь ничего не было сделано, как свидетельствует об этом Солженицын{39}.
3. Реабилитировать жертвы сталинского террора, оповестить всю страну о их невиновности, возместить им моральные и материальные убытки соответствующим образом. Если эти люди погибли в лагере или тюрьме, — реабилитировать их посмертно и предоставить их семьям денежные компенсации.
Лишь относительно третьего пункта — наименее опасного из трех — кремлевское коллективное руководство решает принять некоторые меры. Так, в 1957 году — незадолго до исключения «антипартийной группы» (Молотов — Каганович — Маленков) — на расширенном заседании президиума центрального комитета обсуждался вопрос о реабилитации военного начальства Красной армии, расстрелянного в 1937 году — Тухачевский, Якир, Уборевич и др., о которых Хрущев ни словом не обмолвился в своем докладе. Но все эти реабилитации осуществлялись с чрезвычайной осторожностью: в какой-нибудь статье, появлявшейся в советском журнале или газете, говорилось, что такой-то руководитель большевистской партии стал жертвой «культа личности» (как будто убивал культ, а не карательные органы!). Иногда уже реабилитированному деятелю партии или государства посвящалась биографическая заметка в дополнительном 51 томе Большой советской энциклопедии. В большинстве случаев реабилитация сводилась к своего рода формуляру: в него вписывалось имя жертвы, и формуляр отсылался семье погибшего.
С такой же великой осторожностью власти действовали по отношению к Сталину. Вскоре произошедшая чистка среди историков прекрасно показала предел этой десталинизации. Историк Е. Н. Бурджалов, заместитель главного редактора журнала «Вопросы истории» напечатал статью «Тактика большевиков в марте и апреле 1917 года» (май 1956), где подчеркнул неустойчивую позицию Сталина, который в это время не был стопроцентным и безусловным ленинцем. В марте 1957 года по указу центрального комитета партии Бурджалов был снят с поста заместителя редактора и его статья подверглась строгой критике. В то же время Панкратова, главный редактор журнала «Вопросы истории», которая вместе с Микояном была единственным оратором на открытом заседании двадцатого съезда, критикующим Сталина, отделалась лишь общественным порицанием. Таким образом, не только в политике, но и в исторических работах обличение «культа личности» сводилось к минимуму.
Двадцать первый съезд, состоявшийся в 1959 году, хоть и названный «чрезвычайным», вопреки всеобщему ожиданию, не прибавил ничего нового к борьбе с «культом личности». Тем не менее, три месяца спустя после съезда Хрущев в первый раз публично, на третьем съезде советских писателей, признал существование доклада на закрытом заседании: «Разве кто-то нас заставлял представлять доклад о культе личности и его последствиях на двадцатом съезде и оповещать о всех недостатках, с ним связанных? Никто…»{40}
[1] Написано в 1976 году. Примечание переводчика.
[2] Написано в 1976 г.