— Ну, вот, — звонко сказал Глаголев, — я для нее нишу выкопал вместо «здравствуйте», а она — «уйди», — и взял из ее рук лопату.
Катя вынула из пробоины тряпку и начала протирать броню, забрызганную маслом, но тряпку у нее отнял Зотов.
— «Американку» проспорил, — сказал он с удовольствием, — обязан теперь для всех.
— Отдай, — сказала Катя.
— Не могу, честь дороже.
Катя вынула ключи и стала снимать разбитую крышку картера.
— Извиняюсь, — сказал Гущин, — но по этому агрегату я бог и допустить никого не могу.
— Да вы что, сговорились? — с отчаянием спросила Катя.
— Сговорились, — ответил Глаголев.
У Кати сильно запершило в горле, и она сипло сказала:
— А я вовсе не нуждаюсь.
— Ладно, ладно, иди спать, — сказал Глаголев.
Катя вошла в хату. Пол хаты был устлан соломой. Катя легла и накрылась полушубком, и сейчас же все ее существо стало наполняться гудящей, качающейся темнотой. Но кто-то толкал ее и будил.
— Не надо, — жалобно попросила Катя и, думая, что заняла чужое место, придвинулась к стене.
— Ну тогда положи, проснется — съест.
Потом она почувствовала, как ее накрывают полушубками, пахнущими, как и ее собственный, бензином, маслом, и кто-то тревожно шептал:
— Вы, ребята, легче, а то она задохнется, от троих хватит.
И еще кто-то сказал:
— Поди там: чего он газует, скажи — Катя спит.
Что испытывала, засыпая, Катя, какие ей снились сны, — не знаю. Только вот что. Кто был на фронте, тот поймет, что нет ничего выше, торжественнее, чище и огромнее вот такой товарищеской любви. И никогда произнесенное слово «люблю» не будет озарено такой правдой, силой и красотой необыкновенной, как у нас на фронте.
1944
Клятва
Ее раздавили, узенькую, простую деревенскую дорогу.
Она раздалась вширь грязной полосой, иссеченная тысячами колес.
На обочинах торчат колья, на них — поспешные надписи: «Объезд запрещен. Мины».
Обезглавленный тягач на кривых колесах с оторванным мотором, синие куски лошади, пилотка, прилипшая к стволу дерева. И все-таки многие сворачивают на обочину и идут мимо надписей, мимо обломков.
Что заставляет пренебрегать опасностью? Усталость, легкомыслие или нетерпение? Пожалуй, всё вместе.
Саперы, похожие с миноискателями на рыбаков с сачками, бродят по полю и шарят в траве. Они кричат на бойцов. Бойцы молчат — боятся, как бы саперы снова не погнали на дорогу, где грязь липнет к истомленным ногам пудовыми комьями.
В канаве с оттиснутыми следами танка лежит труп — расплющенный, как камбала, немец. Слева от дороги — груда кирпича, ямы, наполненные углем и пеплом.