Начало смеркаться.
В темном чадном воздухе летали какие-то черные клочья не то пепла, не то жженой бумаги.
Павел Филиппович устал, он был уже без шинели, ворот гимнастерки расстегнут, лицо темное, пыльное.
Он потерял где-то пилотку, сбитую с головы толчком горячего воздуха от близкого разрыва снаряда.
Но по-прежнему на его лице оставалось озабоченное выражение очень занятого человека, немного сердитого на то, что ему мешают спокойно работать.
Павел Филиппович лазил по окопам, заваленным трупами немецких солдат, заглядывал в каждую воронку и бодро выкрикивал:
— Ребята! Кто по мне скучает? Это я, Павел Филиппович.
Уже совсем стемнело. Красноватая луна плавала в дымном и черном небе. Следы воронок стали похожими на черные круглые колодцы, а толстые деревья с расщепленными наверху стволами походили на пальмы.
Политрук Гостев лежал в ржавой луже воды, вытекшей из разбитого кожуха пулемета.
Павел Филиппович поднял раненого, перевязал и понес его, спотыкаясь в темноте.
Канонада смолкла. С разных сторон слышалась сухая трескотня перестрелки.
И Павел Филиппович заблудился.
Он не знал, в какую сторону идти, отовсюду слышалась стрельба.
Немецкие автоматчики заметили санитара, блуждающего со своей ношей, и дали несколько жестоких очередей.
Павел Филиппович упал.
Когда он очнулся, плечо его болело так, словно кто-то засунул в рану подпилок и шаркал им.
Павел Филиппович с трудом сел, раскрыл свою сумку и вынул оттуда последний индивидуальный пакет.
Застонал политрук. Санитар наклонился над ним и ощупал его окровавленную голову.
Он стал перевязывать голову политрука.
Гостев пытался оттолкнуть его руки, — он видел, что Павел Филиппович отдает ему свой последний бинт. Но Павел Филиппович, навалившись всем телом на раненого, закончил перевязку.
Стиснув зубы, шатаясь, Павел Филиппович поднялся и, подхватив политрука подмышки, понес его.
Голова горела, в глазах плавали алые пятна. Павел Филиппович не слышал, как немецкие автоматчики стали снова бить по нему тесными очередями трассирующих пуль.
Он шел, зажмурившись от дикой боли, не выпуская политрука, шел, пока не упал.
Очнувшись, Павел Филиппович увидел над головой чистое звездное небо. Мимо его лица скользили кусты, а под ним находилось что-то живое, теплое.
Это раненый политрук тащил на себе Павла Филипповича.
Но разве настоящий санитар позволит, чтобы его, раненого, нес другой раненый?
Павел Филиппович, побеждая слабость, сполз со спины политрука и взвалил его себе на спину.
Когда, проваливаясь в тьму обморока, он терял силы, перед ним вдруг появлялся кусочек неба. И тогда он снова пробуждался, замечая, как высокая трава скользит мимо его лица.
И так продвигались они, поочередно впадая в забытье, поочередно неся друг друга, изнемогая, истекая кровью.
В госпитале койки Павла Филипповича и политрука Гостева поставили рядом.