— Тогда, давай, я тебе скажу, — прошептал он.
— Ну?
— Сегодня, а, может быть, завтра ночью ты увидишь меня в последний раз.
— Билл… Билл…
— Нет. Выслушай меня.
Он наклонился вперёд, всматриваясь в потолок над головой, потом перевёл пристальный взгляд на окно, за которым ветер нагонял грозовые тучи.
— Последние несколько ночей они приземлялись у нас на заднем дворе. Почти неслышно. Парашюты хлопают, как воздушные змеи, потом шелест шёлка, как будто кто-то тихо перешёптывается. Парашюты падают на газоны за домом. В другие ночи тела, без парашютов. Хорошо, когда всё тихо, и просто слышишь, как в облаках хлопает шёлк и стропы. Плохо, когда в траву грохаются тела в сто восемьдесят фунтов весом. Но самые лучшие ночи, это когда вообще ничего не слышишь. Тогда можно спать. Вчера ночью под окном моей спальни в кусты упало с дюжину тел. Сегодня вечером я посмотрел на облака, в них полно аэропланов и дыма. Ты можешь заставить их остановиться? Мы довольно долго помолчали.
— Значит, — проговорил он, — ты не можешь помочь мне? Ты мне не веришь?
— В том-то вся штука, что я тебе верю, верю.
Он вздохнул, вздохнул глубоко, освобождая душу от стеснявшей её тяжести.
— Слава тебе, Господи! Но что же мне делать сейчас? Я встал и подошёл к окну.
— А ты не пробовал, — спросил я его, — поговорить с ними?
— Повтори-ка ещё разок, — вдруг оживившись, он весь нетерпеливо подался вперёд.
— Я хочу спросить, — пояснил я, — ты не просил у них прощения?
— А станут они слушать?
— Может, и станут.
— А простят?
— Во всяком случае, Билл, чего тебе стоит попробовать?
— Боже мой, — произнёс он. — Ну, конечно. А почему бы и нет? Терять мне нечего, разве что разум. Пойдёшь со мной? На твой задний дворик. Он побольше. И нет деревьев, они не запутаются. Господи, или к тебе на веранду…
— Думаю, на веранду.
Я подошёл к высокой, до потолка, стеклянной двери из гостиной на веранду. Открыл её и вышел на веранду. Вечер стоял тихий, ветер лениво перебирал листвой на деревьях и шевелил облаками.
Билл стоял у меня за спиной, он держался на ногах немного нетвёрдо, по лицу блуждала улыбка, полная надежды и в то же время испуганная, в руке он держал стакан, который успел долить по дороге.
Я глянул на небо и проступающую на нём луну.
— Здесь нет ничего, — объявил я.
— Да нет же, Боже мой, есть, вон там. Посмотри, — сказал он. — Нет, погоди, послушай.
Я стоял, коченея, сам не зная, чего жду, и слушал.
— Почему ты меня терпишь? — вдруг спросил он.
— Потому что, — объяснил я, — знаю тебя и Герту двадцать два года и люблю вас. Наши действия дальше?
— Встань посредине своего садика, где они могут тебя видеть. Можешь этого не делать, если не хочется.
— Чёрт подери, — соврал я, — а чего мне бояться.