Двойник: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Человек, вошедший в магазинчик, где давали напрокат видеокассеты, носил несколько необычное, звучавшее на старинный, даже устаревший лад имя Тертулиано Максимо Афонсо, немало огорчавшее его. С Максимо и Афонсо он еще кое-как мирился, хотя и это зависело от настроения, но вот Тертулиано давило на душу прямо-таки могильной плитой. Терзания начались с того далеко не прекрасного дня, когда он понял, что его имя может вызывать обидные насмешки. Тертулиано Максимо Афонсо был преподавателем истории в средней школе, а посмотреть фильм посоветовал ему коллега, предупредительно заметивший: ну, не шедевр, конечно, но хоть на полтора часа отвлечетесь. А отвлечься или даже развлечься ему и в самом деле было крайне необходимо, ибо жил он один и бывало ему настолько тоскливо, что временами он впадал в то состояние упадка духа, что на современном медицинском языке именуется депрессией. Для полной ясности надобно сказать, что герой наш некогда был женат, но уже не помнит, что именно побудило его вступить в брак; потом развелся, а почему – уже и сам не помнит. Добро еще, обошлось без детей, а то теперь они стали бы требовать, чтобы папаша задарма поднес им весь мир на блюдечке; что же до истории, предмета серьезного и поучительного, который ему предложили вести и который мог бы стать для него подлинным пристанищем духа, то он давно уже воспринимает ее курс как бессмысленную докуку, бесконечное начало, не имеющее конца. Для людей ностальгического темперамента, ранимых, плохо приспосабливающихся к обстоятельствам, одинокая жизнь является тяжелейшим наказанием, однако сколь ни мучительно бывает это испытание, оно крайне редко выливается в душераздирающую драму, от которой леденеет кровь и волосы встают дыбом. Как ни странно, обычно люди такого склада терпеливо сносят муку одиночества, о чем свидетельствуют некоторые примеры из нашего недавнего прошлого, ставшие достоянием гласности, не очень, впрочем, впечатляющие и в двух случаях закончившиеся вполне благополучно, а что касается остальных, то вспомним хотя бы того художника-портретиста, которого мы знаем только по первой букве его имени, или врача общей практики, вернувшегося из изгнания, чтобы умереть в объятиях любимой родины; или газетного корректора, сознательно заменившего достоверную информацию ложной, или делопроизводителя из отдела записи гражданских состояний, который уничтожал свидетельства о смерти, причем все их усопшие обладатели, возможно по случайному совпадению, были лицами мужского пола, но никто из них не имел несчастья зваться Тертулиано, что, несомненно, являлось немаловажным преимуществом и существенно облегчало их отношения с ближними. Между тем служащий уже снял с полки искомую кассету, вписал в учетную книгу название фильма и показал клиенту, где ему надлежит расписаться. Подпись, поставленная после секундного колебания, состояла только из двух имен, Максимо и Афонсо, без Тертулиано. Однако, словно желая своевременно объяснить данное обстоятельство, дабы избежать возможных недоразумений в будущем, клиент пробормотал: так будет короче. Но попытка перестраховаться не слишком помогла, ибо продавец, списывая в карточку данные из предъявленного ему документа, громко произнес вслух архаичное имя, да еще таким тоном, который даже малому ребенку мог показаться не лишенным ехидства. Боги небесные, в жизни никому не доводилось испытать подобного унижения. Рано или поздно каждый из нас встречает на своем пути одну из тех сильных личностей, у которых человеческие слабости, особенно самые деликатные, вызывают издевательский смех. Правда и то, что подчас эти непроизвольно вырывающиеся у нас нечленораздельные звуки оказываются подавленным стоном, отголоском прошлых страданий, чем-то вроде давнишней зарубцевавшейся раны, которая вдруг дает о себе знать. Укладывая кассету в свой видавший виды учительский портфель, Тертулиано Максимо Афонсо с достойным лучшего применения усердием пытался скрыть обиду, которую нанесла ему неделикатность служащего, но все же не мог удержаться и сказал себе, тут же упрекая себя за явную несправедливость такой мысли, что во всем виноват его коллега, а еще свойственная многим людям страсть давать советы, когда их об этом не просят. Всегда хочется переложить вину на кого-то другого, особенно когда самому не хватает мужества дать достойный отпор. Тертулиано Максимо Афонсо не знает, не может себе представить, не догадывается, что служащий уже раскаялся в своем неуместном поступке; другое ухо, более чуткое, способное различать тонкие оттенки тембра голоса, уловило бы в тоне, которым тот выразил готовность к услугам в ответ на сказанные ему через силу слова прощания, что человек, стоящий по другую сторону прилавка, настроен крайне миролюбиво. Ведь благожелательность – это извечный коммерческий принцип, заложенный в древности и неизменно оправдывающий себя на протяжении многих веков, клиент всегда прав, даже в том невероятном, хотя и возможном случае, когда его зовут Тертулиано.

Уже в автобусе, на котором он должен был доехать до дома, где жил в последние годы после развода с женой, Максимо Афонсо, воспользуемся здесь сокращенным вариантом его имени, поскольку повод для этого дал нам он сам, его единственный носитель и полный властелин, но главным образом потому, что слово «Тертулиано», употребленное всего двумя строками выше, серьезно бы нарушило гладкость нашего повествования, итак, Максимо Афонсо спросил себя, внезапно удивленный, внезапно заинтригованный, какие причины, какие мотивы побудили его коллегу, преподавателя математики, а он преподавал именно математику, столь настоятельно советовать ему посмотреть фильм, только что взятый им напрокат в видеосалоне, хотя никогда раньше сей вид искусства не являлся темой их разговоров. Такую настоятельность еще можно было бы понять, если бы речь шла о бесспорном шедевре, тогда полученное удовольствие, радость приобщения к высокому и прекрасному могли бы побудить его коллегу во время обеда в школьной столовой или в перерыве между занятиями взять его за рукав и сказать: не помню, чтобы мы с вами когда-нибудь беседовали о кино, но теперь я осмелюсь посоветовать вам, дорогой коллега, посмотрите, обязательно посмотрите «Упорный охотник подстрелит дичь» – именно так называется фильм, который лежит в портфеле Тертулиано Максимо Афонсо, сейчас пришло время сообщить также и эту информацию. Тогда учитель истории спросил бы: а в каком кинотеатре его показывают, на что математик ответил бы, уточнив: не показывают, а показывали, фильм лет пять уже как прошел, не понимаю, как я прозевал его, и тут же, без паузы, обеспокоенный возможной ненужностью совета, который он дал с таким рвением, добавил бы: но, может быть, вы его уже видели. Нет, не видел, я очень редко хожу в кино, довольствуюсь тем, что показывают по телевизору. Тогда вам обязательно надо его посмотреть, найдете в любом видеосалоне, возьмете напрокат, если вам не захочется его покупать. Диалог мог бы быть приблизительно таким, если бы фильм заслуживал внимания, но ведь никаких восторгов высказано не было. Я не собираюсь лезть в вашу жизнь, сказал математик, очищая апельсин, но в последнее время, мне кажется, вы немного подавлены, и Тертулиано Максимо Афонсо подтвердил: да, правда, я немного не в себе. Со здоровьем что-нибудь. Нет, не думаю, по-моему, я не болен, но все меня утомляет, все раздражает, эта проклятая рутина, это вечное повторение, изо дня в день одно и то же. Вам необходимо развлечься, в вашем случае развлечение – лучшее лекарство. Разрешите возразить вам, развлечение – прекрасное лекарство для тех, кто в нем не нуждается. Замечательный ответ, бесспорно, но ведь надо же вам что-то делать, чтобы преодолеть маразм. У меня не маразм, а депрессия. Что маразм, что депрессия, не все ли равно, как называть. Дело не в названии, а в переживании. Что вы делаете в свободное время. Читаю, слушаю музыку, иногда хожу в музей. А в кино. Очень редко, мне достаточно того, что показывают по телевизору. Вы бы могли покупать видеокассеты, собрать, как сейчас говорят, видеотеку. Мог бы, но у меня нет места даже для книг. Тогда берите их напрокат. У меня уже есть несколько, документальные фильмы по естественным наукам, археологии, антропологии, искусству, а еще меня интересует астрономия и все прочее в том же духе. Все это прекрасно, но вам нужно развлечься чем-то таким, что не требует умственного напряжения, думаю, вам бы подошла научная фантастика, космические приключения, звездные войны, спецэффекты. Насколько я понимаю, спецэффекты – худший враг воображения, хотя их создание стоило большого труда человеческим существам, одержимым манией загадочного, таинственного. Дорогой мой, вы преувеличиваете. Я не преувеличиваю, преувеличивает тот, кто желает убедить меня, будто можно в долю секунды, в мгновение ока переместить космический корабль на расстояние ста миллиардов километров. Но согласитесь, что для создания спецэффектов, к которым вы столь пренебрежительно относитесь, тоже необходимо воображение. Конечно, но это их воображение, а не мое. Вы всегда можете включить свое там, где их воображение заканчивается. Ну да, например, пусть будет двести миллиардов километров вместо ста. Не забывайте, то, что сейчас является для нас реальностью, еще вчера казалось вымыслом, достаточно вспомнить Жюля Верна. Согласен, но сегодняшняя реальность состоит в том, что для полета на Марс, а Марс, если мыслить астрономическими категориями, находится, можно сказать, в двух шагах, понадобится не менее девяти месяцев, а потом придется ждать еще шесть месяцев, чтобы планета сия вошла в точку орбиты, наиболее благоприятную для возвращения, и тогда надо будет лететь к Земле еще девять утомительных месяцев, фильм о реальном полете на Марс был бы самым скучным и нудным, какой только можно себе представить. Я понял, почему вам так неинтересно жить. Почему. Потому что вас ничто не удовлетворяет. Я бы мог удовлетвориться очень немногим, если бы оно у меня было. Но ведь кое-что у вас есть, специальность, работа, на первый взгляд, вам не на что жаловаться. Но специальность и работа властвуют надо мной, а не я над ними. Я неудачно выразился, мы все далеко не всем довольны, я бы предпочел быть признанным гением математики, а не скромным преподавателем средней школы, но у меня нет другого выхода. Я сам себе противен, возможно, проблема заключается именно в этом. Если бы вы пришли ко мне с уравнением с двумя неизвестными, я бы мог оказать вам профессиональную помощь, но, поскольку речь идет о столь серьезной несовместимости, о столь серьезном противоречии, моя наука только усложнила бы вам жизнь, и поэтому в качестве успокоительного средства я советую вам смотреть кино, а не заниматься математикой, требующей большого умственного напряжения. У вас есть что-нибудь на примете. В каком смысле. Какой-нибудь забавный фильм! Конечно, этого добра хватает, зайдите в магазин, выберите. Но посоветуйте мне хоть один. Учитель математики немного подумал и сказал: «Упорный охотник подстрелит дичь». Что это. Фильм, именно какой вам нужен. Похоже на поговорку. Это и есть поговорка. Название или весь фильм. Посмотрите и поймете. А в каком жанре. Что, поговорка. Нет, фильм. Комедия. Вы уверены, что это не какая-нибудь тяжеловесная старомодная драма со страстями и надрывом или из этих, современных, что с выстрелами и взрывами. Нет, это легкая комедия, очень смешная. Как, вы сказали, она называется. Сейчас запишу, «Упорный охотник подстрелит дичь». Хорошо, спасибо. Конечно, не шедевр, но хоть на полтора часа отвлечетесь. И вот Тертулиано Максимо Афонсо дома, лицо его выражает сомнение и колебание, он не знает, что предпринять, впрочем, проблема у него несерьезная, с ним такое часто бывает, просто ему предстоит сделать выбор, потратить какое-то время и самому приготовить себе еду, что обычно не требует особых усилий, надо всего лишь открыть банку с консервами и поставить ее на огонь или пойти поужинать в ресторан, где его уже знают благодаря равнодушному отношению к меню, вызванному, кстати, не высокомерием или чрезмерной требовательностью, а пассивностью, ленью, нежеланием приложить хоть какое-то усилие, чтобы выбрать определенное блюдо из краткого и к тому же ежедневно повторяющегося списка. На его решение остаться дома повлияло еще и то, что сегодня он принес письменные работы своих учеников, их надо внимательно прочитать и исправить там, где они опасно отклоняются от преподанных им истин или позволяют себе слишком вольное их толкование. История, которую препоручено преподавать Тертулиано Максимо Афонсо, напоминает деревце бонсаи, которому постоянно подрезают корни, чтобы оно не разрасталось, предмет истории – это игрушечная копия гигантского древа событий, происходящих в разных местах в разные времена, мы взираем на него, отдаем себе отчет в несоответствии размеров и смиряемся с этим, не обращая внимания на другие, не менее важные отличия, например на то, что ни одна птица, даже крошечка колибри, не сможет свить гнездо в ветвях бонсаи, а если его листва достаточна для того, чтобы отбросить хоть какую-нибудь тень и в ней захочет укрыться ящерка, то кончик ее хвоста, по всей видимости, будет торчать наружу. История, которую преподает Тертулиано Максимо Афонсо, он и сам это знает и не будет отрицать, если мы у него спросим, отличается огромным количеством таких торчащих наружу хвостов, некоторые из них еще шевелятся, другие уже стали ссохшимися кожаными мешочками с болтающейся внутри них россыпью позвонков. Вспомнив свой разговор с коллегой, он подумал, что математика относится к другой планете умственной вселенной, в математике хвосты ящерок были бы всего лишь абстракцией. Он достал из портфеля бумаги и положил их на стол, вынул также кассету с фильмом «Упорный охотник подстрелит дичь», вот два занятия, которым можно посвятить сегодняшний вечер, проверять работы и смотреть кино, он подозревает, однако, что на все это у него просто не хватит времени, он не любит и не привык работать по ночам. Впрочем, проверка работ была делом не столь уж срочным, не говоря уже о просмотре фильма. И он подумал, что, может быть, стоило отдать предпочтение книге, которую он недавно начал читать. Он пошел в ванную, потом в спальню, чтобы переодеться, сменил ботинки и брюки, поверх рубашки надел пуловер, но оставил галстук, ему не нравилось ходить с открытым воротом, и направился в кухню. Вынув из шкафчика три банки с разными консервами и не зная, какую из них открыть, он решил довериться судьбе, прибегнув для этого к бессмысленной полузабытой детской считалочке, по вине которой в те далекие времена ему так часто приходилось выбывать из игры, и принялся бормотать. Раз-два-три, и без обмана, раз-два-три, и к южным странам. Ему выпало тушеное мясо, он бы предпочел что-нибудь другое, но решил, что не следует противиться судьбе. Он поел в кухне, выпил стакан красного вина и, закончив, почти бессознательно повторил считалочку, положив на стол три хлебные крошки, левая означала книгу, средняя – проверку работ, а правая – фильм. Выпал «Упорный охотник подстрелит дичь», чему быть, того не миновать, никогда не играй с судьбой на груши, ей достанутся спелые, а тебе незрелые. Так говорят, а раз так говорят, мы принимаем такой расклад, хотя долг свободного человека состоит, казалось бы, в том, чтобы энергично потребовать объяснений у деспотичной судьбы, решившей, кто знает, с какой коварной целью, чтобы незрелой грушей оказался именно фильм, а не проверка работ и не книга. Как учитель, да еще учитель истории, этот Тертулиано Максимо Афонсо, способный, судя по развернувшимся на кухне событиям, вверить свое ближайшее, а может быть, и не только ближайшее, будущее трем хлебным крошкам и бессмысленной считалке, твердя ее, как попугай, является очень плохим примером для подростков, коих судьба, то ли та же, что распоряжается грушами, то ли другая, отдала в его руки. К сожалению, в нашем повествовании недостаточно места, чтобы попытаться предугадать, к каким пагубным последствиям может привести влияние такого учителя на неокрепшие души его учеников, и поэтому мы покинем их здесь, надеясь только на то, что когда-нибудь они встретят на своем жизненном пути иное влияние, может быть, диаметрально противоположное тому иррационально зловредному, что угрожает им в данный момент.

Тертулиано Максимо Афонсо тщательно вымыл и поставил на место посуду, он всегда считал своей неизменной обязанностью убирать за собой после еды, что показывает нам, если мы еще раз, теперь уже в последний, вернемся к неокрепшим юным душам, которым, кстати, такое поведение, скорее всего, показалось бы просто смешным, а понятие неизменной обязанности – всего лишь мертвой буквой, что даже от личности, столь легкомысленно относящейся к проблемам, связанным со свободой воли, можно научиться чему-то полезному. Сам Тертулиано Максимо Афонсо приобрел сию похвальную привычку, как, впрочем, и многие другие, в добропорядочной семье, в которой он родился и вырос, и главным образом от своей матушки, она еще жива и здорова, на днях он обязательно съездит навестить ее в тот маленький провинциальный городок, где будущий преподаватель появился на свет, родовую колыбель его предков Максимо по материнской и Афонсо по отцовской линии, и где его, приблизительно сорок лет назад, угораздило стать первым Тертулиано. Чтобы посетить отца, ему придется отправиться на кладбище, такова она, эта сучья жизнь, которая неизбежно кончается. Бранное слово пришло ему в голову незваным гостем, он подумал об отце, выходя из кухни, и ему стало грустно, Тертулиано Максимо Афонсо очень редко употребляет неприличные слова, а если иногда что-нибудь подобное и сорвется с языка, то он сам удивляется, ему даже не верится, что его речевой аппарат, голосовые связки, язык, зубы и губы смогли такое произнести, словно у него впервые и непроизвольно вырвалось выражение из какого-то доселе неизвестного языка. В маленькой комнате, которая служит ему и кабинетом, и гостиной, стоит двухместный диван, а еще – низенький столик посередине, мягкое кресло, которое кажется таким уютным, перед ним – телевизор, а в углу, так, чтобы на него падал свет из окна, письменный стол, на котором лежат, ожидая своей участи, ученические работы и кассета. Две стены заняты книжными полками, книги в большинстве своем потрепанные от частого употребления, старые. На полу ковер с геометрическим рисунком, неброский, возможно, выцветший, помогает создать ощущение некоторого комфорта, впрочем, очень скромного, наш герой не претендует на то, чтобы его жилище казалось более элегантным, чем подобает учителю средней школы, получающему маленькую зарплату, в отличие от большинства других преподавателей, с капризным упрямством считающих свое положение вопиющей исторической несправедливостью. Левая крошка хлеба, а именно книга, которую недавно начал читать Тертулиано Максимо Афонсо, солидное исследование, посвященное древним месопотамским цивилизациям, лежит там, где он оставил ее прошлым вечером, на низеньком столике, и тоже ждет своего часа, как и две другие крошки, как и вообще все вещи, абсолютно все, ибо таково их фатальное предназначение, обусловленное самой природой вещей. Тертулиано Максимо Афонсо был, как мы уже успели заметить, несмотря на недолгое с ним знакомство, человеком мечтательным и не очень последовательным, и нас бы не удивило, если бы сейчас он попытался немного слукавить, оправдаться перед самим собой и стал бы с притворным вниманием листать ученические работы, открыл бы книгу на той странице, где он прервал чтение, рассеянно осмотрел бы со всех сторон кассету, будто еще не решив окончательно, что он собирается делать. Но первое впечатление не всегда столь обманчиво, как принято думать, подчас оно противоречит самому себе и способствует проявлению в будущем серьезных несоответствий ожидаемой манере поведения. Мы могли бы избежать сего столь путаного объяснения, если бы в свое время заявили без обиняков, что Тертулиано Максимо Афонсо подошел прямо к письменному столу, взял кассету, пробежал глазами по ее обратной и лицевой стороне, поглядел на улыбающиеся счастливые лица актеров и отметил, что из них ему известна лишь исполнительница главной роли, молодая и красивая, это свидетельствовало о том, что в момент составления контракта продюсеры не очень серьезно относились к данному фильму, затем он несвойственным ему решительным движением вставил кассету в видеомагнитофон и поудобнее устроился в кресле, намереваясь как можно приятнее провести вечер, от которого он, впрочем, ничего особенно хорошего не ожидал. Так и случилось. Тертулиано Максимо Афонсо засмеялся пару раз, улыбнулся раза три или четыре, комедия оказалась не только легкой, как снисходительно выразился коллега-математик, она была невероятно дурацкой, нелепой, настоящим кинематографическим выродком, логика и здравый смысл возмущенно кричали за дверью, требуя, чтобы им разрешили войти хотя бы в тех местах, где чудовищная глупость безнаказанно торжествовала победу. Заглавие, «Упорный охотник подстрелит дичь», было банальной метафорой, типа выеденного яйца не стоит, в этой истории не имелось ни охотников, ни охоты, ни дичи, действие разворачивалось вокруг безумно честолюбивых претензий, которые молодая красивая актриса пыталась изобразить именно так, как от нее того требовали, и сопровождалось огромным количеством интриг, недоразумений, двусмысленных ситуаций, смешных ошибок, но все это, к несчастью, нисколько не уменьшило депрессии Тертулиано Максимо Афонсо. Когда фильм закончился, он больше злился на себя, чем на коллегу. Тот искренне хотел ему помочь, и теперь учителю истории, уже давно вышедшему из возраста восторженных иллюзий, как и всем наивным людям, было обидно за свою наивность. Он сказал вслух: завтра же я возвращу это дерьмо, и даже не удивился, решив, что имеет право на крепкое словцо, и потом, оно было лишь второй непристойностью, вырвавшейся у него за несколько последних недель, к тому же первую он произнес только мысленно, ее можно не принимать в расчет. Он посмотрел на часы, еще не было одиннадцати. Как рано, пробормотал он, этим он хотел сказать, как вскоре выяснилось, что у него есть еще время, чтобы наказать себя за легкомысленный поступок, за то, что он изменил долгу ради развлечения, истинным ценностям – ради ложных, вечным – ради преходящих. Он сел за письменный стол, заботливо пододвинул к себе сочинения по истории, как бы желая извиниться перед ними за невнимание, и проработал до глубокой ночи, как и подобает такому добросовестному учителю, каким он не без гордости себя считал, исполненному педагогической любви к своим ученикам, но в то же время требовательному и даже безжалостному в том, что касается имен и дат. Когда он наконец выполнил это добровольно взятое на себя обязательство, то, все еще сожалея о совершенном проступке и словно желая заменить одни тяжелые вериги другими, не менее внушительными, взял с собой в постель книгу о цивилизациях древней Месопотамии и открыл главу, повествующую об амореях, их царе Хаммурапи и его знаменитом своде законов. Прочитав четыре страницы, он спокойно заснул – свидетельство того, что он заслужил прощение.

Через час он проснулся. Он не видел никаких снов, его мозг не содрогался от жутких кошмаров, он не барахтался, пытаясь оттолкнуть студенистое чудовище, навалившееся ему на лицо, он просто открыл глаза и подумал: здесь кто-то есть. Он медленно сел в кровати и прислушался. Спальня находилась в глубине квартиры, сюда даже днем не долетали никакие внешние звуки, а теперь была ночь. Интересно, который час, обычно в это время стоит полная тишина. Тишина и была полной. Пришелец, кто бы он ни был, не двигался с места. Тертулиано Максимо Афонсо протянул руку к ночному столику и зажег свет. Часы показывали четверть пятого. Как и большинство обычных людей, Тертулиано Максимо Афонсо не герой и не трус, не непобедимый храбрец из кино, но и не жалкий слабак, способный со страху описаться, услышав в полночь скрежет двери, ведущей в подземную темницу замка. Правда, волосы у него на теле встали дыбом, но ведь это происходит и с волками, когда они чуют опасность, а ведь ни одному здравомыслящему человеку не придет в голову обвинить волка в трусости. Сейчас Тертулиано Максимо Афонсо докажет, что и он тоже не трус. Он тихонько встал, взял в руки ботинок, за неимением более серьезного оружия, подошел, стараясь не шуметь, к двери и осторожно выглянул в коридор. Посмотрел в одну сторону, потом в другую. Ощущение, что тут кто-то есть, усилилось. Зажигая по пути свет и чувствуя, что сердце стучит у него в груди, будто несущийся галопом конь, Тертулиано Максимо Афонсо заглянул в ванную, потом в кухню. Никого. И ощущение чьего-то присутствия было здесь, как это ни странно, менее явственным. Он вернулся в коридор, по мере того как он приближался к гостиной, ощущение невидимого присутствия с каждым шагом усиливалось, воздух, казалось, вибрировал, добела раскаляясь от скрытого источника пламени, нервы Тертулиано Максимо Афонсо были напряжены до предела, будто он шел по зараженной радиацией местности, держа в руке счетчик Гейгера, из которого теперь вместо звуковых сигналов вырывались потоки плазмы. В гостиной никого не было. На своих обычных местах находились стеллажи с книгами, неподвижные и бесстрастные, и висевшие на стенах гравюры в рамках, о которых мы ранее не упоминали, но вот они, тут, и тут, и еще там, и письменный стол с пишущей машинкой, и кресло, и низенький столик с маленькой скульптурной группой, стоящей точно в его геометрическом центре, и двухместный диван, и телевизор. Тертулиано Максимо Афонсо еле слышно прошептал: это здесь, и едва он произнес последнее слово, незримое присутствие исчезло, совершенно бесшумно, будто лопнул мыльный пузырь. Да, вот что это было – телевизор с видеоприставкой, комедия под названием «Упорный охотник подстрелит дичь», некий образ из этой комедии, вернувшийся на свое место после того, как он поднял Тертулиано Максимо Афонсо с постели. Он еще не понимал, какой именно образ, но был уверен, что обязательно узнает его, когда тот снова появится перед ним. Он пошел в спальню, надел поверх пижамы халат, чтобы не простудиться, и вернулся в гостиную. Сел в кресло, снова нажал на кнопку пульта дистанционного управления и, подавшись вперед, оперев локти о колена, весь обратившись в зрение, стал во второй раз смотреть историю молодой красивой женщины, пожелавшей добиться жизненного успеха. Через двадцать минут он увидел, как она входит в гостиницу, приближается к стойке дежурного администратора, услышал, как она представилась: меня зовут Инес де Кастро,[1] он уже раньше обратил внимание на столь интересное историческое совпадение, а потом сказала: у меня заказан здесь номер, дежурный администратор посмотрел ей в лицо, вернее, в объектив камеры, или все-таки на нее, если она стояла в том месте, где находилась камера, и произнес что-то, чего Тертулиано Максимо Афонсо не удалось разобрать, он быстро нажал большим пальцем руки, державшей пульт дистанционного управления, на кнопку «стоп», но образ уже исчез, это понятно, никто не станет тратить пленку на второстепенного актера, почти статиста, который появляется через двадцать минут после начала действия, пленка прокрутилась обратно, на экране снова возникло лицо дежурного администратора, молодая красивая женщина снова вошла в гостиницу, снова сказала, что ее зовут Инес де Кастро, что у нее заказан номер, теперь – да, вот он, дежурный администратор, в упор смотрящий на свою собеседницу. Тертулиано Максимо Афонсо поднялся с кресла, опустился на колени перед телевизором и приблизил лицо к экрану, насколько позволяло зрение. Это я, прошептал он и вновь почувствовал, как волосы у него на теле встали дыбом, то, что он видел, не могло быть правдой, просто не могло ею быть, любой нормальный человек, окажись он в тот момент рядом, успокоил бы его, сказав: Что за вздор, дорогой Тертулиано, у него ведь усы, а у вас лицо бритое. Таковы нормальные люди, они имеют обыкновение все упрощать, а потом, и всегда слишком поздно, они вдруг удивляются, поняв, сколь изменчивой может быть жизнь, оказывается, усы и борода не властны над собой, они растут и благоденствуют, только если им это позволяют, часто по небрежности, но в один прекрасный день, благодаря изменившейся моде или просто потому, что их обладателю надоело видеть в зеркале свое заросшее волосами отражение, они исчезают, не оставив следа. Не следует также забывать, что в данном случае речь идет об актере, о театральной игре, и что изящные ухоженные усики дежурного администратора могли быть просто-напросто накладными. Столь очевидные выводы мог бы сделать любой человек, в том числе и сам Тертулиано Максимо Афонсо, если бы он не был так сосредоточен на поисках других ситуаций с участием того же второстепенного актера, или, скорее, статиста, которому разрешили произнести несколько фраз. До конца фильма мужчина с усиками в роли дежурного администратора появился еще пять раз и всегда в малозначительных эпизодах, хотя в последнем ему было позволено обменяться парой претендующих на игривость фраз с победоносной Инес де Кастро, а потом, когда она удалялась, покачивая бедрами, смотреть ей вслед с выражением карикатурного сладострастия, которое, по мнению режиссера, должно было рассмешить непритязательных зрителей. Само собой разумеется, что если Тертулиано Максимо Афонсо не нашел этот фильм забавным, когда смотрел его в первый раз, то теперь он понравился ему еще меньше. Вернувшись к кадру, в котором дежурный администратор, показанный первым планом, смотрит в упор на Инес де Кастро, он стал тщательно, черту за чертой, изучать его лицо. Если не принимать во внимание некоторые несущественные детали, подумал он, особенно усы, а также прическу и меньшую округлость лица, то он точь-в-точь как я. Теперь он чувствовал себя более спокойно, конечно, сходство поразительное, но и только, такое довольно часто встречается, вспомним хотя бы близнецов, было бы весьма странно, если бы среди более чем шести миллиардов жителей нашей планеты не нашлось бы по крайней мере двоих, совершенно одинаковых. Они, разумеется, не могут быть одинаковыми абсолютно во всем, сказал он, словно беседуя со своим почти вторым Я, которое смотрело на него с экрана. Сев снова в кресло и постаравшись оказаться на том самом месте, на котором находилась актриса, игравшая роль Инес де Кастро, он в шутку изобразил еще одного клиента. Меня зовут Тертулиано Максимо Афонсо, объявил он и улыбнулся. А вас. Вопрос был совершенно естественным, если встречаются два одинаковых человека, то им, понятно, хочется узнать друг о друге как можно больше, а имя – это первое, что обычно спрашивают, оно как дверь, в которую можно войти. Тертулиано Максимо Афонсо прокрутил пленку до конца, там находился список второстепенных исполнителей, он не помнил, указаны ли в нем также их роли, нет, не указаны, а имена, их было много, приведены в алфавитном порядке. Он рассеянно взял коробку от видеокассеты и еще раз посмотрел, что на ней написано и изображено, улыбающиеся лица исполнителей главных ролей, краткое содержание фильма, а в самом низу, мелким шрифтом, технические данные и дата выпуска. Прошло уже пять лет, пробормотал он и вспомнил, что то же самое сказал ему его коллега-математик. Целых пять лет, повторил он и внезапно снова почувствовал какую-то необычность, но теперь это уже не было ощущением чьего-то неосязаемого, таинственного присутствия, теперь это было нечто конкретное, доступное документальной проверке. Трясущимися руками он стал выдвигать и задвигать ящики, вытряхнул из них на стол конверты с негативами и фотографиями и в конце концов нашел то, что искал, свой собственный портрет пятилетней давности. У него были усы, другая прическа и более худое лицо.

Тертулиано Максимо Афонсо и сам не мог бы с уверенностью сказать, принял ли его в свои милосердные объятия сон после того ужасающего открытия, каким оказался для него факт существования, возможно, в том же городе, еще одного человека, который, судя по лицу и фигуре, был его точной копией. Тщательно сравнив свою сделанную пять лет назад фотографию с показанным крупным планом лицом дежурного администратора и не найдя между ними никакого различия, даже самого незначительного, хоть бы малейшей, едва заметной морщинки, которая имелась бы у одного и отсутствовала у другого, Тертулиано Максимо Афонсо бросился на диван, именно на диван, а не в кресло, слишком малое для того, чтобы сдержать одолевавший его физический и нравственный разлад, и, сжав голову руками, чувствуя, что нервы у него окончательно сдали, а желудок сводит судорогой, попытался привести в порядок свои мысли, вырвать их из хаоса эмоций, бушевавших в нем с того самого мига, когда память, бодрствовавшая помимо его воли за закрытыми веками, безжалостно прервала его первый и в ту ночь единственный сон. Более всего меня смущает не то, что этот тип так на меня похож, думал он через силу, что он является моей точной копией, моим, так сказать, дубликатом, ведь бывают же близнецы, двойники, такие повторения знают все биологические виды, в том числе и человек, и вполне мог произойти, я не уверен, я всего лишь высказываю гипотезу, какой-нибудь сбой, ошибка в генетическом коде, в результате чего на свет появились два генетически не связанных друг с другом, но абсолютно одинаковых существа, меня пугает другое, а именно то, что пять лет назад я был таким же, как он в то же самое время, даже усы у нас у обоих имелись, и что теперь, по прошествии пяти лет, сегодня, в этот предрассветный час, в эту самую минуту, наше сходство продолжает быть полным и какое-либо изменение во мне неизбежно приводит к такому же изменению в нем, или, что еще хуже, один из нас изменяется не потому, что изменился другой, а потому, что изменение обязательно должно быть обоюдным, нет, так можно и с ума сойти, я запрещаю себе драматизировать события, чему быть, того не миновать, от судьбы не уйдешь, сначала по воле случая мы родились одинаковыми, затем я случайно посмотрел фильм, о котором никогда раньше не слышал, я бы мог прожить жизнь и даже не подозревать, что такой поразительный феномен вдруг проявится в самом обыкновенном учителе истории, подумать только, еще несколько часов назад я исправлял ошибки своих учеников, а теперь не знаю, что мне делать, ибо сам оказался ошибкой. Неужели я действительно всего лишь ошибка, спросил он себя, а если это так, то какое значение, какие последствия может иметь для человеческого существа знание того, что он является результатом генетического сбоя. По его спине пробежал легкий холодок страха, и он подумал, в такие вещи лучше не углубляться, лучше оставить все как есть, ибо в противном случае существует опасность, что и другие тоже станут что-то такое подозревать, и, что уже совсем плохо, он и сам начнет замечать по их глазам наличие какого-то скрытого отклонения, которым отмечены все смертные и которое только и ждет, нетерпеливо покусывая ногти, того дня, когда оно сможет вырваться наружу и заявить: а вот и я. Непосильный гнет глубоких раздумий, сосредоточенных на возможности существования абсолютно идентичных двойников, что было скорее интуитивной догадкой, нежели знанием, облеченным в слова, заставил его медленно склонить голову, и сон, которому предстояло продолжить свойственными ему методами умственную работу, совершавшуюся до этого в состоянии бодрствования, овладел его утомленным телом и помог поудобней устроиться на диванных подушках. Но это не был покой, заслуживающий и оправдывающий столь сладкое наименование, через несколько минут, открыв глаза, Тертулиано Максимо Афонсо, словно говорящая кукла, у которой испортился механизм, повторил несколько другими словами свой недавний вопрос: а что это такое, быть ошибкой. И он пожал плечами, словно потеряв к этой проблеме всякий интерес. Что вполне понятно, причиной могла быть его крайняя усталость или, наоборот, благотворное действие недолгого сна, но его безразличие неуместно и неприемлемо, ибо и нам, и прежде всего ему самому хорошо известно, что вопрос остается пока еще без ответа, он все еще таится там, в видеомагнитофоне, и он тоже ждет, он выразил себя в словах, которые не были услышаны, но они имеются в диалоге из сценария фильма. Кто-то из нас жертва ошибки, вот что сказал дежурный администратор Тертулиано Максимо Афонсо, обращаясь к актрисе, игравшей роль Инес де Кастро, объясняя, что ей оставлен номер двенадцать-восемнадцать. Сколько в этом уравнении неизвестных, спросил учитель истории учителя математики, вновь переступив порог сна. Коллега, владеющий числами, не ответил на этот вопрос, он только сделал нетерпеливый жест и сказал: поговорим потом, а теперь отдыхайте, постарайтесь заснуть, вам это необходимо. Сейчас и самому Тертулиано Максимо Афонсо больше всего хотелось заснуть, но сон не шел к нему. Вскоре он вновь открыл глаза, ему в голову пришла блестящая мысль, пусть коллега-математик скажет, с какой целью он посоветовал ему посмотреть «Упорный охотник подстрелит дичь», ведь фильм был малоинтересным, он чудом продержался целых пять лет, посредственная лента, не приносящая дохода, почти наверняка обречена на забвение, а то и на уничтожение, возможно, отсрочка вызвана любопытством горстки зрителей, слышавших разговоры о культовом кино и решивших, что это оно и есть. Первое неизвестное, которое ему необходимо найти в этом запутанном уравнении, состояло в том, заметил ли коллега-математик пресловутое сходство, и если да, то почему не предупредил его, хотя бы в форме шутливой угрозы: берегитесь, вам предстоит испытать потрясение. И хотя он не верит в Судьбу, ту, главную, которая, в отличие от других, ей подчиненных, почтительно пишется с большой буквы, Тертулиано Максимо Афонсо не может отвязаться от мысли, что все эти случайности и совпадения в своей совокупности очень даже могли бы соответствовать какому-то еще не расшифрованному нами, но уже существующему где-то плану, его исполнение и результаты уже записаны в скрижалях, тех самых, куда указанная Судьба, если мы все-таки допустим, что она действительно существует и управляет нами, внесла, еще в самом начале времен, точную дату, когда с нашей головы упадет первый волос, а также дату, когда погаснет наша последняя улыбка. Тертулиано Максимо Афонсо уже не лежит на диване, теперь он уже стоит на ногах, настолько твердо, насколько это возможно после ночи, в которую он испытал такую бурю чувств, как никогда ранее в своей жизни, и, ощущая, что голова у него идет кругом, глядит через оконное стекло на небо. Ночь все еще висела над крышами города; уличные фонари еще горели, но первая смутная бледность утра уже тронула зыбкой прозрачностью высокий небосвод. Значит, сегодня не наступит конец мира, ведь было бы непростительной расточительностью заставить солнце взойти просто так, только для того, чтобы в преддверии небытия присутствовало то, что дало начало всему сущему, и, хотя логическая связь между одним и другим была не очень ясной и еще менее очевидной, появившийся наконец-то здравый смысл Тертулиано Максимо Афонсо дал ему совет, в котором он очень нуждался с того самого мига, когда на экране телевизора возникло лицо дежурного администратора: если ты считаешь, что должен попросить объяснений у твоего коллеги, то не теряй времени, хватит мучиться нерешенными вопросами и сомнениями, но смотри, не очень-то болтай, следи за своими словами и помни, у тебя в руках горячая картофелина, брось ее, если не хочешь обжечься, сегодня же верни кассету в магазин, поставь точку, покончи с этой тайной прежде, чем она начнет подбрасывать тебе такие сюрпризы, такие вещи, о которых ты бы предпочел ничего не знать, не видеть их и не слышать, не иметь с ними никакого дела, и потом, если мы допустим, что существует некто, являющийся твоей точной копией, видимо, так оно и есть, то ты совершенно не обязан искать его, он существует, но ты не знал его, ты существуешь, но он не знает тебя, вы с ним никогда не виделись, никогда не встречались. А если я его все-таки встречу, столкнусь с ним на улице, вставил словечко Тертулиано Максимо Афонсо. Ты отвернешься, я тебя не видел, я тебя не узнал. А если он ко мне обратится. Если он хоть чуточку благоразумен, он сделает то же самое, что и ты. Нельзя требовать ото всех, чтобы они были благоразумными. Именно поэтому мир таков, каков он есть. Но ты не ответил на мой вопрос. Какой. Что мне делать, если он ко мне обратится. Ты скажешь, какое странное совпадение, какое фатальное, невероятное, все, что придет тебе в голову, но именно совпадение, и ты прекратишь разговор. Как, безо всяких объяснений. Безо всяких объяснений. Но это невежливо, грубо. Иногда приходится поступать именно так, выбирать из двух зол меньшее, ты же знаешь, одно слово влечет за собой другое, за первой встречей приходит вторая, третья, и ты начнешь рассказывать незнакомому человеку свою жизнь, ты уже достаточно прожил, чтобы понять: с незнакомыми, с чужими надо держать ухо востро, когда речь идет о чем-то очень личном, а я не представляю себе ничего более личного, более секретного, чем история, в которую ты собираешься ввязаться. Странно считать чужим человека, который выглядит точь-в-точь как я. Пусть он останется для тебя тем, кем был до сих пор, незнакомцем. Да, но чужим он просто не может быть. Мы все друг другу чужие, даже те, кто сейчас находится здесь. Кого ты имеешь в виду. Нас с тобой, твой здравый смысл и тебя, мы так редко встречаемся и беседуем. Да, нечасто, и, если быть откровенным, от наших встреч мало пользы. По моей вине. И по моей тоже. Мы по самой своей природе вынуждены идти параллельными путями, и расстояние, разделяющее или отдаляющее нас, так велико, что мы почти не слышим друг друга. Сейчас я тебя слышу. Сейчас речь идет о чрезвычайных обстоятельствах, а это сближает. Чему быть, того не миновать. Эта философия мне известна, ее обычно называют предопределением, фатализмом, роком, но на самом деле ты всегда будешь делать то, что захочешь. То, что мне суждено, вот и все. Есть люди, которым безразлично, сделали они что-то или только подумали, что это надо сделать. Вопреки тому, что считает необходимым здравый смысл, проявить твердость воли всегда трудно, гораздо проще быть неуверенным, нерешительным, колеблющимся. Кто бы это говорил. Не удивляйся, все мы постепенно чему-то учимся. Моя миссия закончена, ты все равно поступишь, как тебе заблагорассудится. Вот именно. Что ж, прощай, до следующей встречи, всего хорошего. Возможно, до следующих чрезвычайных обстоятельств. Если успею прийти вовремя. Уличные фонари погасли, движение транспорта становилось все более оживленным, а небо – все более голубым. Как хорошо известно всем нам, каждый вновь рождающийся день для кого-то будет первым, для кого-то последним, а для кого-то – просто очередным. Для учителя истории Тертулиано Максимо Афонсо этот день вряд ли будет последним, но он ни в коем случае не окажется просто очередным. Скажем также, что в нем таится возможность стать для него еще одним первым днем, еще одним началом, еще одним поворотом судьбы. Все зависит от шагов, которые предпримет сегодня Тертулиано Максимо Афонсо. Как говаривали в прошлые времена, процессия должна вот-вот выйти из церкви. Последуем же за ней.

Ну и рожа, проворчал Тертулиано Максимо Афонсо, глянув на себя в зеркало, и был прав. Он проспал не более часа, всю оставшуюся ночь он провел, пытаясь побороть изумление и страх, описанные нами, как может показаться, с излишней подробностью, но она будет вполне простительной, если мы вспомним, что во всей истории человечества, которую так старательно преподает своим ученикам учитель Тертулиано Максимо Афонсо, ни разу не случалось такого, чтобы два совершенно одинаковых человека существовали в одном и том же месте в одно и то же время. В отдаленные исторические эпохи бывали случаи полного физического сходства между двумя людьми, мужчинами или женщинами, но их всегда разделяли десятки, сотни, тысячи лет и десятки, сотни, тысячи километров. Самым поразительным из чудес подобного рода было появление в некоем давно исчезнувшем городе, на одной и той же улице и в одном и том же доме, но в разных семьях, с промежутком в двести пятьдесят лет, двух совершенно одинаковых женщин. Данный факт не отмечен ни в одной хронике, ни в одном устном предании, что вполне понятно, ибо, когда родилась первая из них, никто не знал, что будет еще вторая, а когда появилась вторая, о первой уже давно забыли. Это естественно. Однако, несмотря на полное отсутствие какого-либо документального или свидетельского подтверждения сего факта, мы берем на себя ответственность провозгласить и даже поклясться честью, если будет необходимо, что все, что мы заявили, заявляем или заявим по этому поводу, на самом деле произошло в том исчезнувшем городе. Если история не зарегистрировала какого-либо факта, это еще не означает, что данный факт не имел места. Закончив процедуру утреннего бритья, Тертулиано Максимо Афонсо придирчиво осмотрел свое отражение в зеркале и нашел, что его физиономия стала выглядеть несколько лучше. По правде говоря, любой беспристрастный наблюдатель, будь то мужчина или женщина, нашел бы достаточно гармоничными черты нашего преподавателя истории, отметив, что легкая асимметрия и едва заметные отклонения в пропорциях играли здесь как бы роль соли, ведь слишком правильные черты лица производят впечатление довольно-таки пресного кушанья. Мы не собираемся утверждать, что у Тертулиано Максимо Афонсо была идеальная мужская внешность, он сам так не считал из скромности, а мы – из стремления к объективности, но будь у него хоть крупица таланта, он мог бы сделать блестящую карьеру в театре, играя главных героев. А где театр, там и кино. И тут необходимо сказать кое-что в скобках. В нашем повествовании есть места, и сейчас перед нами одно из них, в которых любая попытка рассказчика повлиять на чувства и мысли его персонажа должна быть строжайшим образом исключена законами писательского искусства. Несоблюдение по неблагоразумию или из неуважения к людям таких ограничительных правил, которые, существуй они в действительности, были бы, скорее всего, необязательными к исполнению, иногда приводит к тому, что персонаж, вместо того чтобы следовать независимой, свойственной ему линии мыслей и чувств, обусловленной приданным ему статусом, внезапно, подчинившись излишне агрессивному авторскому влиянию, начинает, не выходя, разумеется, полностью за рамки, предусмотренные его создателем, опасно отклоняться от указанной линии, результаты чего могут оказаться неуместными и даже пагубными, именно это и произошло с Тертулиано Максимо Афонсо. Он смотрел на себя в зеркало, желая всего лишь оценить урон, нанесенный бессонной ночью, и не думая ни о чем другом, как вдруг несвоевременное и легкомысленное суждение повествователя о его внешности и весьма проблематичное предположение о том, что в один прекрасный день, открыв в себе хоть немного таланта, он мог бы использовать свои внешние данные в театральном или кинематографическом искусстве, вызвало в нем поистине ужасающую реакцию. Если бы сейчас здесь был тот тип, который играл дежурного администратора, подумал он патетически, если бы он стоял перед этим зеркалом, он бы увидел в нем свое собственное лицо. Не будем упрекать Тертулиано Максимо Афонсо за то, что он забыл об усиках дежурного администратора, он действительно забыл о них, но лишь потому, что у актера их сегодня, видимо, тоже нет, чтобы удостовериться в этом, ему не нужно прибегать ни к какому тайному знанию, ни к какому предвидению, лучшее тому доказательство – его собственное выбритое, лишенное волос лицо. Любой не лишенный воображения человек без труда догадается, что за мысли роятся теперь в голове того, кто, взяв со своего письменного стола черный маркер и вернувшись в ванную, снова стоит перед зеркалом и старательно рисует у себя на лице, над верхней губой, усики, точь-в-точь как у дежурного администратора, изящные, тонкие, какие обычно бывают у актеров, играющих героев-любовников. В этот момент Тертулиано Максимо Афонсо стал актером, чье имя и чья жизнь нам неизвестны, здесь больше нет школьного учителя истории, это не его квартира, лицо в зеркале принадлежит совершенно другому человеку. Продлись такая ситуация еще хоть минуту, и здесь, в этой ванной, могло бы произойти все что угодно, нервный срыв, внезапный припадок безумия, разрушительной ярости. К счастью, Тертулиано Максимо Афонсо, хотя иногда его поведение дает нам повод сомневаться в этом, сделан из весьма добротного теста, на несколько мгновений он действительно потерял контроль над ситуацией, но очень скоро вновь обрел его. Мы все хорошо знаем, что хотя сделать это очень трудно, но только открыв глаза можно вырваться из кошмара, в данном случае ему пришлось их, наоборот, закрыть, и причем не свои собственные, а глаза зеркального отражения. Слой мыльной пены надежно, словно стена, разделил этих незнакомых друг с другом сиамских близнецов, правая ладонь Тертулиано Максимо Афонсо прошлась по зеркалу, замазав их лица, теперь никто из них не смог бы увидеть и узнать себя на поверхности, заляпанной стекающей белой пеной с черными крапинками. Тертулиано Максимо Афонсо больше не видит отраженного образа, он снова один в квартире. Он встал под душ, и хотя с самого рождения крайне скептически относится к омовениям холодной водой, в отличие от своего отца, по словам которого оно является лучшим средством укрепить тело и освежить голову, сегодня утром он решил прибегнуть к нему, полностью отказавшись от малодушной, но восхитительной примеси горячей воды, надеясь, что это окажет благотворное воздействие на его затуманенный мозг и поможет справиться с тем, что где-то в самой его глубине все время пытается склонить его в сон. Вымывшись, вытершись и причесавшись без помощи зеркала, он вернулся в спальню, быстро застелил постель, оделся и пошел в кухню, чтобы приготовить себе завтрак, состоявший, как обычно, из апельсинового сока, тостов, кофе с молоком и йогурта, учитель должен идти в школу, как следует подкрепившись, чтобы выдержать тяжелый труд по посадке деревьев или хотя бы кустиков знаний на почве, являющейся в большинстве случаев скорее каменистой и засушливой, нежели плодородной. Еще очень рано, его урок начнется только в одиннадцать, но, учитывая сложившиеся обстоятельства, ему меньше всего хочется быть сейчас дома. Он снова пошел в ванную, чтобы почистить зубы, и подумал, не должна ли сегодня зайти соседка с верхнего этажа, пожилая бездетная вдова, которая уже шесть лет назад предложила ему свои услуги, узнав, что новый сосед тоже живет один. Нет, сегодня она не придет, он может оставить зеркало как есть, пена уже подсыхает, расползается даже от легкого прикосновения пальцев, но все еще держится на стекле, и из-под нее никто не выглядывает. Теперь преподаватель Тертулиано Максимо Афонсо уже совершенно готов, он решил, что сегодня возьмет машину, чтобы спокойно поразмыслить над недавними невероятными событиями, не толкаясь в давке общественного транспорта, которым он обычно пользуется по вполне понятным причинам экономического порядка. Он спрятал письменные работы в портфель, потом минуты три смотрел на видеомагнитофон, сейчас самое время послушаться совета здравого смысла, вынуть кассету, положить ее в коробку и отправиться прямо в магазин. Возьмите, скажет он продавцу, я думал, это интересно, но оказалось, вещь абсолютно нестоящая, я даром потерял время. Хотите другую, спросит его тот, пытаясь вспомнить имя клиента, он приходил вчера, у нас очень богатый выбор, хорошие фильмы всех жанров, ах да, его зовут Тертулиано, последние слова, естественно, будут произнесены лишь мысленно, а сопровождающая их ироническая улыбка появится только в воображении. Но нет, слишком поздно, учитель истории Тертулиано Максимо Афонсо уже спускается по лестнице, это далеко не первое поражение, с которым придется столкнуться его здравому смыслу.

Не торопясь, как человек, решивший использовать ранний утренний час для прогулки, он проехал по городу, но, несмотря на красные и желтые огни светофоров, замедляющие движение и дающие возможность подумать, он так и не смог найти выход из положения, которое, как всем нам хорошо известно, зависело только от него самого. Хуже всего, что он и сам так думал, и, добравшись до улицы, на которой находилась школа, признался себе вслух: как бы мне хотелось выбросить из головы эту глупость, забыть об этом безумии, об этом абсурде, он сделал паузу, решив, что первой части данной фразы было бы уже вполне достаточно, и продолжил: но я не могу, что явно показывало, насколько велико было охватившее его наваждение и насколько он растерялся. Урок истории, как уже было сказано, начинался только в одиннадцать, до него оставалось еще почти два часа. Рано или поздно коллега-математик должен появиться в учительской, где Тертулиано Максимо Афонсо ждет его, делая вид, будто еще раз просматривает работы, принесенные с собой в портфеле. Внимательному наблюдателю очень скоро стало бы ясно его притворство, ведь ни один опытный учитель не станет читать во второй раз то, что уже проверил, и не столько из-за возможности найти новые ошибки и внести новые исправления, сколько из соображений престижа, авторитета, самоуважения или просто потому, что то, что уже сделано, сделано, и незачем вновь к этому возвращаться. Не хватало только, чтобы Тертулиано Максимо Афонсо принялся исправлять свои собственные ошибки, если мы допустим, что в одной из этих работ, которые он сейчас листает, не видя их, он зачеркнул правильное и заменил ложным истинное. Самые замечательные открытия, мы никогда не устанем это повторять, совершаются людьми не очень искушенными. Наконец появился учитель математики. Он увидел коллегу-историка и сразу подошел к нему: доброе утро, сказал он. Доброе утро. Я вам не помешал. Нет, что вы, я просматривал их во второй раз, я практически уже все исправил. Ну и как. Что вы имеете в виду. Ваших ребят. Как обычно, ни шатко ни валко, ни хорошо ни плохо. Совершенно как мы в их возрасте, сказал математик и улыбнулся. Тертулиано Максимо Афонсо ждал, что коллега спросит у него, взял ли он напрокат видеокассету, посмотрел ли ее, понравилось ли ему, но учитель математики, казалось, совершенно забыл об их вчерашнем интересном разговоре. Он налил себе кофе, снова сел и не спеша разложил на столе газету, намереваясь получить информацию о положении дел в стране и в мире. Пробежав глазами заголовки первой страницы и при этом беспрестанно хмыкая, он сказал: иногда я спрашиваю себя, не мы ли сами виноваты во всех несчастьях нашей планеты. Мы – это кто, я и вы, спросил Тертулиано Максимо Афонсо, делая вид, что ему интересно, и надеясь, что разговор, несмотря на столь малообещающее начало, в конце концов войдет в нужное русло. Вообразите, что перед вами корзина с апельсинами, изрек математик, и вообразите, что один из них, где-то на самом дне, стал гнить, и вообразите, что все они, один за другим, тоже начали гнить, и вот, я спрашиваю вас, кто бы мог определить теперь, где именно зародилась гниль, А ваши апельсины, они что, страны или люди, пожелал уточнить Тертулиано Максимо Афонсо. Внутри страны они люди, а в мире они страны, и поскольку не существует стран без людей, гниение неизбежно начинается с них. А почему виновные – это обязательно мы, я, вы. Но кто-то должен быть виновным. А почему вы не принимаете во внимание фактор общества. Общество, мой дорогой друг, равно как и человечество, не более чем абстракция. Как математика. Намного больше, чем математика, по сравнению с ними математика столь же конкретна, как древесина, из которой сделан наш стол. А что вы скажете о социальных исследованиях. Нередко так называемые социальные исследования являются всем чем угодно, но только не исследованиями о людях. Берегитесь, если вас услышат социологи, они приговорят вас по меньшей мере к гражданской смерти. Считать удовлетворяющей необходимым требованиям музыку оркестра, в котором играешь сам, а особенно свою в нем партию, это очень распространенное заблуждение, особенно среди непрофессиональных музыкантов. Но не все люди одинаково безответственны, мы с вами, например, не так уж и виноваты, мы не совершаем никаких особенно страшных проступков. В вас говорит желание иметь спокойную совесть. Возможно, но так оно и есть. Самый верный способ оправдать абсолютно все состоит в том, чтобы сказать себе, если виноваты все, следовательно, не виноват никто. Но мы-то с вами ничего не можем поделать, так уж устроен мир, это его проблемы, сказал Тертулиано Максимо Афонсо, желая положить конец разговору, но математик поправил его: проблемы мира – это проблемы людей, и, произнеся сию сентенцию, он снова уткнулся в газету. Минуты шли, время урока истории приближалось, а Тертулиано Максимо Афонсо так и не удалось перевести разговор на интересующую его тему. Он бы мог, разумеется, прямо спросить своего коллегу, а кстати, это было бы совсем некстати, но ведь для того и существуют в языке слова-паразиты, для таких вот ситуаций, когда нужно срочно перейти от одного сюжета к другому, но так, чтобы не выдать своей в том заинтересованности, такие словечки – общепринятая уловка, нечто вроде я-тут-вот-как-раз вспомнил; кстати, мог бы сказать историк, вы заметили, дежурный администратор из фильма – моя точная копия, но это было бы все равно что открыть главную карту, посвятить третье лицо в тайну, которая и двоим-то еще не принадлежит, и тогда было бы очень трудно избежать вопросов, вызванных праздным любопытством, например: а вы уже встретились с вашим двойником. Внезапно учитель математики оторвал взгляд от газеты. Ну как, спросил он, вы взяли напрокат этот фильм. Взял, взял, ответил Тертулиано Максимо Афонсо, оживляясь и чувствуя себя почти счастливым. И как вы его находите. Очень забавно. Он вам помог справиться с депрессией, то бишь с маразмом. Не все ли равно, маразм или депрессия, дело не в названии. Так он вам помог. Думаю, да, во всяком случае, в некоторых местах я смеялся. Учитель математики встал, его тоже ждали ученики, наконец-то Тертулиано Максимо Афонсо представилась возможность спросить: а кстати, когда вы сами смотрели в последний раз «Упорный охотник подстрелит дичь», я спрашиваю просто из любопытства. Последний раз был первым, а первый последним. Так когда же вы его видели. Около месяца назад, мне его одолжил один друг. Я думал, он ваш, из вашей видеотеки. Дорогой мой, если бы он был моим, я бы вам его принес, не заставлял бы вас тратиться на прокат. Они уже шли по коридору к своим классам, и у Тертулиано Максимо Афонсо было легко на душе, словно его маразм внезапно улетучился, исчез в космическом пространстве, возможно, навсегда. На углу коридора они расстанутся, каждый пойдет в свою сторону, но, когда они дошли до поворота и уже сказали друг другу: пока, преподаватель математики, сделав несколько шагов, вдруг обернулся и спросил: а вы заметили, там есть один актер, из второстепенных, он очень похож на вас, будь у вас такие же усики, так просто как две капли воды. Маразм испепеляющей молнией обрушился с высоты и вдребезги разбил благодушное настроение Тертулиано Максимо Афонсо. И все же он, скрепя сердце и собрав последние силы, ответил слабым голосом, готовым прерваться на каждом слоге: заметил, сходство необыкновенное, поразительное, и добавил с жалкой улыбкой: мне не хватает только усов, а ему – преподавать историю, в остальном нас друг от друга не отличить. Коллега пристально посмотрел на него, будто они встретились после долгой разлуки. А у вас, помнится, несколько лет назад тоже были усы, сказал он, и Тертулиано Максимо Афонсо, потеряв осторожность, словно человек, который гибнет, но не желает слушать ничьих советов, ответил: возможно, в то время учителем был именно он. Математик подошел и отечески положил руку ему на плечо. Дорогой мой, вы действительно очень подавлены, такие совпадения часто встречаются, это пустяк, не надо так беспокоиться. Я не беспокоюсь, я просто плохо спал, провел почти бессонную ночь. Скорее всего, вы плохо спали из-за беспокойства. Учитель математики почувствовал, как плечо Тертулиано Максимо Афонсо напряглось под его рукой, словно все тело его от головы до пят внезапно окаменело, это его так потрясло, что он поторопился убрать руку. Он сделал это как можно осторожнее, стараясь не показать, будто понял, что его оттолкнули, но непривычная жесткость взгляда Тертулиано Максимо Афонсо не оставляла места сомнениям, миролюбивый, мягкий преподаватель истории, к которому он привык относиться с дружеской, но покровительственной снисходительностью, казался теперь другим человеком. Сбитый с толку, словно его заставили вступить в игру, правила которой были ему неизвестны, математик сказал: хорошо, встретимся позже, сегодня я не обедаю в школе. Тертулиано Максимо Афонсо только кивнул в ответ и вошел в свой класс.

Вопреки ошибочному утверждению, высказанному нами пятью строками выше, которое мы, впрочем, отнюдь не намереваемся тут же оспаривать, ибо наше повествование является чем-то более серьезным, чем простое школьное упражнение, наш герой вовсе не изменился, он остался таким же, каким был раньше. Внезапная перемена в настроении Тертулиано Максимо Афонсо, которую мы только что наблюдали и которая так поразила учителя математики, была не чем иным, как самым обычным соматическим проявлением психической патологии, известной как гнев кроткого человека. Здесь мы позволим себе немного отклониться от главной темы нашего повествования, может быть, нам удастся точнее выразить свою мысль, если мы обратимся к классической, хотя и несколько дискредитированной достижениями современной науки классификации, разделяющей всех людей на четыре большие группы в зависимости от их темперамента, который может быть меланхолическим, определяемым черной желчью, флегматическим, связанным, естественно, с флегмой, сангвиническим, не менее очевидно связанным с кровью, и, наконец, холерическим, определяемым желтой желчью. Как мы видим, в этом четырехчастном сугубо геометрическом построении не нашлось места кротким людям. Однако история, которая далеко не всегда заблуждается, утверждает, что они существовали, и притом в большом количестве, с незапамятных времен, а современность, то есть та глава истории, которую нам еще предстоит написать, показывает, что они не только не перевелись, но их число постоянно возрастает. Причина сей аномалии, приняв которую во внимание нам будет легче понять как загадочную тьму древности, так и расцвеченный праздничными огнями блеск современности, возможно, заключается в том, что при установлении и определении вышеописанной клинической картины была забыта еще одна жидкая субстанция, а именно слезы. Факт поразительный и с философской точки зрения даже скандальный, ибо совершенно непонятно, как могло нечто, столь заметное, столь частое и обильное, чем всегда являлись слезы, ускользнуть от внимания почтенных мудрецов древности и не менее мудрых, хотя и менее почитаемых исследователей современности. Вы спросите, в чем состоит связь между этим нашим столь пространным рассуждением и гневом кротких, тем более что, как мы видели, Тертулиано Максимо Афонсо, так ярко его проявивший, ни разу не плакал. Но если мы обвиняем теорию гуморальной медицины в том, что она не принимает в расчет слезы, то это вовсе не означает, что люди кроткие, по природе своей более ранимые и, следовательно, более склонные к выражению чувств при помощи влаги, день-деньской не выпускают из рук платка, постоянно сморкаются и вытирают покрасневшие от плача глаза. Мы только хотим сказать, что такой человек, не важно, мужчина или женщина, в глубине души часто страдает от одиночества, беззащитности, робости, всего того, что словари определяют как аффективное состояние, проявляющееся в социальных отношениях и волевых актах, которое может быть спровоцировано каким-нибудь пустяком, словом и даже жестом, доброжелательным, но излишне покровительственным, как тот, что позволил себе недавно преподаватель математики, и вот миролюбивый, мягкий, покорный человек исчезает, и вместо него, совершенно неожиданно и непонятно для тех, кто, как им кажется, знает о человеческой душе все, на сцену вырывается слепой и сокрушительный гнев кротких. Обычно он быстро проходит, но оказаться его свидетелем страшно. Поэтому для многих людей самой горячей молитвой перед отходом ко сну является не общепринятая Отче наш и не вечная Аве Мария, а такая: избави нас, Господи, от всякого зла, а пуще всего от гнева кротких. Сия молитва очень бы пригодилась школьникам, изучающим историю, но, принимая во внимание их юный возраст, они вряд ли станут часто обращаться к ней. Что ж, придет и их время. Когда Тертулиано Максимо Афонсо вошел в класс, физиономия у него была мрачная, и ученик, считавший себя более проницательным, чем большинство его товарищей, шепнул своему соседу: сейчас он нам покажет, но мальчик ошибался, на лице учителя отражалась уже не буря, а ее спад, последние слабеющие порывы ветра, последние капли дождя, и самые крепкие деревья уже пытались выпрямиться, поднять голову. Доказательством сему является то, что, сделав перекличку спокойным и твердым голосом, учитель сказал: я намеревался проверить вашу последнюю письменную работу на следующей неделе, но вчера у меня выдался свободный вечер, и я решил не откладывать. Он открыл портфель, вынул бумаги, положил их на стол и продолжил: ошибки исправлены, оценки поставлены соответствующим образом, но, вопреки обыкновению, я вам их сейчас не отдам, мы посвятим сегодняшний урок анализу ошибок, я хочу, чтобы вы рассказали мне, по какой причине вы их сделали, и, возможно, это заставит меня изменить оценку.

Он выдержал паузу и добавил: в лучшую сторону. Улыбки учеников рассеяли последние грозовые тучи.

После обеда Тертулиано Максимо Афонсо, как и большинство его коллег, принял участие в собрании, созванном директором школы с целью обсудить последнее предложение министерства по модернизации педагогического процесса, это было одно из тысячи с чем-то предложений, превращавших жизнь несчастных учителей в опасный полет на Марс сквозь нескончаемый дождь смертоносных астероидов, которые слишком часто попадают в цель. Когда ему пришло время выступить, он только повторил удивившим всех невыразительным монотонным голосом идею, которая уже ни для кого не являлась новостью и всегда вызьшала смешки присутствующих и плохо скрываемую досаду директора. По моему мнению, сказал он, единственно серьезное решение, которое следует принять в отношении преподавания истории, заключается в том, чтобы определиться, строить ли курс, ведя изложение событий от древних времен к современности или, что представляется мне более правильным, наоборот, от наших дней к древности, данный выбор обусловит все остальное, все это знают, но продолжают делать вид, будто не подозревают об этом. Реакция на его речь была обычной, директор обреченно вздохнул, учителя стали шептаться и переглядываться. Математик тоже улыбнулся, но его улыбка выражала дружеское участие, она как бы говорила: вы правы, но не надо принимать все это слишком всерьез. Почти незаметный жест, которым ответил ему Тертулиано Максимо Афонсо с другого конца стола, означал, что он благодарит за поддержку, но нечто, сопровождавшее его, за неимением более удачного определения, назовем это полужестом, показывало, что эпизод в коридоре еще не забыт окончательно. Другими словами, если основной жест являлся примирительным, как бы говорившим: что было, то прошло, сопутствующий ему полужест уточнял: да, но не все. Тем временем слово получил следующий учитель, и пока он говорит, в отличие от Тертулиано Максимо Афонсо, очень красноречиво, обстоятельно, тщательно подбирая слова, попробуем развить, очень кратко, несмотря на сложность этого вопроса, тему полужестов, которую мы рассматриваем здесь, насколько нам известно, впервые. Обычно говорят, что некто Имярек в определенной ситуации сделал жест, выражающий то-то и то-то, например сомнение, поддержку или предупреждение об опасности, при этом подразумевается, что значение жеста как бы цельнокроено, что сомнение всегда является обоснованным, поддержка полной, предупреждение бескорыстным, но на самом деле истина, если мы, конечно, захотим до нее докопаться, не довольствуясь одними лишь заголовками сообщений, потребует от нас внимания к вееру полужестов, сопровождающих основной жест так же, как космическая пыль сопровождает хвост кометы, ибо полужесты, если мы прибегнем к общедоступному сравнению, подобны мелкому шрифту в афишке, его трудно разобрать, но он там присутствует. Рискнем предположить, оставив в стороне скромность, рекомендуемую приличиями и хорошим вкусом, что нас нисколько бы не удивило, если бы в весьма недалеком будущем изучение, идентификация и классификация полужестов стали одним из самых перспективных направлений семиотики. В науке и не такое бывает. Красноречивый учитель закончил свое выступление, сейчас директор предоставит слово следующему оратору, но Тертулиано Максимо Афонсо решительно поднял правую руку, требуя, чтобы его выслушали. Директор спросил, не желает ли он прокомментировать только что прозвучавшие предложения коллеги, и если да, то, как ему, разумеется, хорошо известно, согласно принятым в настоящее время нормам, ему следует подождать, пока выскажутся все участники совещания, но Тертулиано Максимо Афонсо ответил, что нет, он не собирается комментировать достойные самого серьезного внимания соображения уважаемого коллеги и ему известны как существующие в настоящее время, так и вышедшие из употребления правила ведения дискуссии, он только хотел попросить разрешения покинуть собрание, у него срочные дела, не связанные со школой. Сейчас это уже не полужест, а полутон, даже обертон, что служит еще одним подтверждением изложенной нами теории, придающей огромное значение тончайшим вариациям, оттенкам не только второй и третьей, но и четвертой и пятой степени, которые появляются в процессе коммуникации, совершающейся как при помощи жестов, так и звуков. В нашем случае, например, участники собрания заметили, что полутон, сопутствующий словам директора, выражает чувство глубокого облегчения: разумеется, сеньор, не смею вас задерживать. Тертулиано Максимо Афонсо простился с присутствующими, сделав широкий жест, полный жест для всех, полужест для директора, и вышел. Машина стояла недалеко от школы, через несколько минут он уже сидел за рулем, внимательно глядя на дорогу, ведущую к его единственной на данный момент цели, обусловленной событиями, произошедшими с ним начиная с вечера предыдущего дня, а именно к магазину, в котором он взял напрокат фильм «Упорный охотник подстрелит дичь». Он наметил план действий, еще обедая в одиночестве в школьной столовой, усовершенствовал его под надежной защитой усыпляющих выступлений своих коллег, и вот перед ним снова продавец магазина видеокассет, которого так позабавило, что клиента зовут Тертулиано, и у которого по завершении предстоящей коммерческой сделки будут весьма серьезные основания поразмыслить над связью между редкостным именем и более чем странным поведением его носителя. Вначале все шло как обычно, Тертулиано Максимо Афонсо вошел, как все, поздоровался, как все, и, тоже как все, принялся неторопливо изучать стоявшие на полках кассеты, задерживаясь то тут, то там, поворачивая шею, чтобы прочитать надписи на коробках, наконец он подошел к прилавку и сказал: я хочу купить кассету, которую взял напрокат вчера, не знаю, помните ли вы. Очень хорошо помню, «Упорный охотник подстрелит дичь». Именно, я его покупаю. Прекрасно, но разрешите дать вам совет, это в ваших же интересах, будет лучше, если вы вернете нам ту кассету и возьмете новую, от использования они немного портятся, появляются маленькие дефекты изображения и звука, минимальные, но со временем вы станете их замечать. Не надо, возразил Тертулиано Максимо Афонсо, для моих целей подойдет та, что уже находится у меня. Продавца поразили слова для-моих-целей, такое очень редко говорят о видеокассетах, их просто смотрят, ради этого они и сделаны, и все тут. Но необычность поведения клиента этим не ограничилась. Предвкушая возможность будущих покупок, продавец решил выказать Тертулиано Максимо Афонсо все знаки внимания и почтения, существующие в торговле со времен финикийцев. Я вычту из цены кассеты сумму, заплаченную за прокат, сказал он и, делая перерасчет, услышал новый вопрос клиента: а у вас нет других фильмов той же кинокомпании. Вы, наверное, хотите сказать, того же режиссера, осторожно поправил его продавец. Нет, нет, именно кинокомпании, меня интересует кинокомпания, а не режиссер. Простите, но я очень давно работаю в этой сфере, и никогда ни один клиент не обращался ко мне с подобной просьбой, спрашивают названия фильмов, чаще всего – имена актеров, а вот о кинокомпании никто ни разу не вспомнил. В таком случае я являюсь покупателем особого рода. Да, получается так, сеньор Максимо Афонсо, пробормотал продавец, заглянув в карточку клиента. Он был смущен, сбит с толку, но в то же время доволен внезапно пришедшей ему в голову счастливой мыслью обратиться к клиенту, назвав его вторым и третьим именами, они ведь тоже настоящие, возможно, так ему удастся вытеснить в темные закоулки памяти первое имя, по поводу которого ему вчера так некстати захотелось поиронизировать. Поскольку при этом он забыл ответить на вопрос клиента, есть ли в магазине другие фильмы той же кинокомпании, Тертулиано Максимо Афонсо пришлось повторить свой вопрос, но теперь он счел необходимым присовокупить к нему объяснение, которое, как он полагал, должно было несколько смягчить впечатление о нем как о чудаковатой личности, уже, видимо, начавшее складываться в данном торговом заведении. Причина моего интереса к другим фильмам той же кинокомпании заключается в том, что в настоящее время я готовлю исследование, оно уже находится в завершающей стадии, о ее деятельности, ее целях, намерениях, как явных, так и скрытых, подспудных, одним словом, о ее попытках идеологического воздействия на зрителей, осуществляемых шаг за шагом, метр за метром, кадр за кадром. По мере того как Тертулиано Максимо Афонсо произносил свою речь, потрясенный продавец все с большим восхищением смотрел на него, он был очарован клиентом, который не только знает, что ему нужно, но и приводит такие веские аргументы, явление весьма редкое в торговле вообще и в видеосалонах в частности. Следует, однако, признать, что выражение восторга, написанное на физиономии продавца, омрачалось неким досадным налетом низменной торговой корысти, обязанным появившейся у него мысли о том, что, поскольку компания, о которой шла речь, являлась одной из самых старых и активных на кинорынке, то, возможно, необычный клиент, не забыть бы впредь, обращаясь к нему, называть его сеньор Максимо Афонсо, оставит в кассе изрядную сумму денег, когда он наконец завершит свой труд, очерк или как там оно еще называется. Надо, естественно, сделать скидку на то, что не все фильмы поступили в продажу в записи на кассетах, но все равно дело казалось многообещающим, стоящим. По-моему, для начала, сказал продавец, уже несколько оправившийся от первого потрясения, надо бы попросить у компании список всех их фильмов. Да, возможно, ответил Тертулиано Максимо Афонсо, но это не так срочно, к тому же мне, по всей вероятности, не придется смотреть все выпущенные ими фильмы, начнем с того, что есть в магазине, дальнейшее направление моих поисков будет зависеть от полученных результатов.

Надежды продавца тут же померкли, аэростат все еще не взлетел, а в нем, по всей видимости, уже началась утечка газа. Но, в конце концов, такова судьба мелкого бизнеса, не потому ты споткнулся, что осел лягнулся, не смог разбогатеть за двадцать четыре часа, может, разбогатеешь за двадцать четыре года. Несколько укрепив свой моральный дух благодаря золотым крупицам терпения и смирения, продавец объявил, выходя из-за прилавка и направляясь к полкам: посмотрим, что тут у нас имеется, на что Тертулиано Максимо Афонсо ответил: для начала мне хватит пяти-шести, будет чем занять сегодняшний вечер, и ладно. Шесть кассет – это около девяти часов просмотра, придется посидеть ночью. На сей раз Тертулиано Максимо Афонсо ничего не ответил, он изучал рекламный плакат той же кинокомпании, фильм назывался «Богиня сцены», наверное, он из новых. Имена главных актеров были набраны шрифтом разной величины и располагались на поверхности плаката в зависимости от места, которое они занимали на звездном небосводе отечественного кинематографа. Разумеется, среди них не было имени актера, игравшего в «Упорном охотнике» роль дежурного администратора. Завершив поиски, продавец вернулся и поставил на прилавок стопку из шести кассет. У нас есть еще, но вы сказали, что пока вам хватит пяти или шести. Хорошо, завтра или послезавтра я зайду за остальными. Может быть, стоит заказать недостающие, спросил продавец, мечтая оживить гибнущие надежды. Начнем с этих, а там видно будет. Настаивать было бессмысленно, клиент действительно знает, чего он хочет. Продавец в уме помножил на шесть стоимость одной кассеты, он вышел из старой школы, когда никаких карманных калькуляторов еще и в помине не было, и сказал цену. Тертулиано Максимо Афонсо поправил его: это стоимость кассет, а не проката. Но вы ведь купили ту, первую, я думал, вы купите и остальные, стал оправдываться продавец. Да, потом, возможно, я куплю некоторые из них или даже все, но сначала мне надо их посмотреть, или просмотреть, так, кажется, принято говорить, чтобы узнать, есть ли в них то, что я ищу. Побежденный железной логикой клиента, продавец сделал перерасчет и положил кассеты в пластиковый пакет. Тертулиано Максимо Афонсо заплатил, произнес: до завтра – и вышел из магазина. Знать, тот, кто дал тебе имя Тертулиано,[2] понимал, что делает, процедил сквозь зубы разочарованный продавец.

Если бы повествователь, или рассказчик, пожелал избрать, как можно было бы ожидать с большой степенью достоверности, легкий путь благословенных литературных штампов, то, дойдя до этого места, он бы просто написал, что во время поездки учителя истории по городу к себе домой с ним не произошло никаких историй. Подобно тому, как в некоторых случаях приходится прибегать к помощи машины времени, особенно если профессиональная совесть не позволяет изобрести какую-нибудь драку на улице или транспортную аварию просто для того, чтобы как-то заполнить образовавшийся в повествовании пробел, к этим четырем словам, Не Произошло Никаких Историй, прибегают тогда, когда нужно срочно перейти к следующему эпизоду или когда неизвестно, как следует отнестись к мыслям, появившимся у персонажа помимо воли автора, особенно если они никак не связаны с жизненными ситуациями, в которых ему предстоит принимать решения и действовать. Именно в такой ситуации находился сейчас преподаватель и новоиспеченный любитель видео Тертулиано Максимо Афонсо, ехавший в своей машине. Он действительно думал, и очень напряженно, но его мысли были так далеки от того, что ему пришлось пережить за последние сутки, что если бы мы рискнули ввести их в наше повествование, то историю, которую мы намереваемся рассказать, неизбежно пришлось бы заменить какой-нибудь совершенно другой. Возможно, именно так нам и следовало бы поступить, более того, теперь, когда нам известно абсолютно все о мыслях Тертулиано Максимо Афонсо, мы точно знаем, что следовало бы поступить именно так, но это означало бы признать совершенно бессмысленными все наши предшествующие усилия, наш тяжкий труд по созданию полусотни страниц убористого текста и вернуться к началу, к вызывающей иронии первого листа, зачеркнув всю предыдущую честно сделанную работу, и ввязаться в новую авантюру, не только новую, но и невероятно опасную, вот куда, вне всякого сомнения, завели бы нас мысли Тертулиано Максимо Афонсо. Но лучше уж синица в руке, чем журавль в небе. Да и времени у нас больше нет. Тертулиано Максимо Афонсо уже припарковал свою машину и идет к дому, в одной руке у него учительский портфель, в другой пластиковый пакет, и его мысли заняты лишь тем, сколько видеокассет удастся ему просмотреть до того, как он ляжет спать, вот что значит интересоваться второстепенными актерами, будь тот тип звездой, он появился бы в первых кадрах. Тертулиано Максимо Афонсо открыл дверь, вошел в квартиру, тщательно закрыл дверь, положил на письменный стол портфель и пакет с кассетами. Теперь в воздухе не чувствуется чьего-то чужого присутствия, но возможно, он его просто не замечает, возможно, тот, кто вторгся сюда прошлым вечером, стал уже неотъемлемой частью его квартиры. Тертулиано Максимо Афонсо пошел в спальню, переоделся, потом открыл кухонный холодильник, посмотрел, не приглянется ли ему что-нибудь из его содержимого, закрыл его и вернулся в гостиную со стаканом и банкой пива. Потом он достал видеокассеты и разложил их по порядку в зависимости от даты выпуска, начиная с самого старого фильма, «Злополучный код», вышедшего за два года до уже просмотренного «Упорный охотник подстрелит дичь», и кончая последним, «Богиня сцены», появившимся в прошлом году. Остальными четырьмя фильмами, идущими в том же порядке, оказались «Безбилетный пассажир», «Смерть нападает на рассвете», «Два сигнала тревоги» и «Позвони мне на днях». Внезапная мысль, навеянная, несомненно, одним из этих названий, заставила его оглянуться на свой собственный телефон. Горящий огонек показывал, что на автоответчике есть запись звонков. Он секунду поколебался и нажал на кнопку прослушивания. Первым оказался женский голос, не назвавший себя, возможно, говорившая была уверена, что ее и так узнают, она сказала только: это я – и продолжила: не понимаю, что с тобой происходит, ты уже неделю мне не звонишь, если хочешь со мной порвать, скажи прямо, наша недавняя ссора не повод для молчания, ты же знаешь, как ты мне дорог, пока, целую. Следующим был тот же голос: позвони мне, пожалуйста. Имелся еще третий звонок, от коллеги-математика: дорогой мой, боюсь, что вы на меня обиделись, но, откровенно говоря, не могу припомнить, чтобы я сказал или сделал что-то неподходящее, это недоразумение, нам надо поговорить, объясниться, если я виноват, считайте, что я уже начал просить прощения, позвонив вам, обнимаю вас, надеюсь, вы не сомневаетесь в том, что я ваш друг. Тертулиано Максимо Афонсо нахмурился, кажется, в школе действительно произошло что-то неприятное, к чему имел отношение математик, но он не мог вспомнить, что именно. Он снова включил автоответчик и снова прослушал два первых звонка, на этот раз на его лице играла полуулыбка и появилось такое выражение, какое обычно называют мечтательным. Он встал, чтобы вынуть из видеомагнитофона кассету с фильмом «Упорный охотник подстрелит дичь» и вставить «Злополучный код», но в последний момент, уже держа палец на кнопке пуска, подумал, что собирается допустить серьезное нарушение, перескочив через важный этап созданного им плана, ему обязательно надо скопировать приведенный в конце «Упорного охотника» список имен второстепенных актеров, которые, при том что они заполняют собой какое-то место в этой глупой истории и произносят какие-то слова, играя роль спутников, очень, разумеется, мелких, сопровождающих орбиты звезд первой величины, все-таки не имеют права на громкое имя, столь необходимое как в жизни, так и в творчестве, хотя кто же в этом признается. Конечно, он мог скопировать список потом, но порядок, являясь, как и собака, лучшим другом человека, иногда тоже кусается. Иметь определенное место для каждой вещи и класть на место каждую вещь всегда было золотым правилом всех добропорядочных семей, давно и хорошо известно, что соблюдение порядка в делах всегда являлось самым надежным страховым полисом, способным защитить от любых призраков хаоса. Тертулиано Максимо Афонсо быстро прокрутил до конца уже знакомую нам ленту «Упорный охотник подстрелит дичь», остановил ее на интересующем месте, на перечне второстепенных актеров, и списал на лист бумаги имена мужчин, только мужчин, ибо на этот раз, вопреки тому, что происходит обычно, не женщина являлась предметом его изысканий. Мы предполагаем, что сказанного более чем достаточно, чтобы понять, что план, составленный Тертулиано Максимо Афонсо в результате напряженных раздумий, был нацелен на установление личности дежурного администратора, оказавшегося его полным двойником в те времена, когда у него имелись усы, и который, судя по всему, продолжает быть им и сейчас, уже без них, и, возможно, будет им и завтра, когда залысины на висках одного начнут прокладывать путь к плеши другого. В конечном счете проблема Тертулиано Максимо Афонсо была лишь скромным отражением проблемы знаменитого Колумбова яйца, он решил переписать имена всех второстепенных актеров, как из тех фильмов, в которых участвовал дежурный администратор, так и снимавшихся без него. Например, если в фильме «Злополучный код», который он только что вставил в видеомагнитофон, его двойник не появится, то он сможет вычеркнуть из первого списка все имена, повторяющиеся в «Упорном охотнике». Мы прекрасно понимаем, что, попади в подобную ситуацию неандерталец, его голова оказалась бы совершенно бесполезной, но для преподавателя истории, привыкшего иметь дело с выдающимися деятелями самых разных эпох и стран, еще вчера читавшего в научной книге о древних месопотамских цивилизациях главу, посвященную амореям, эта простенькая версия поисков клада является не более чем детской забавой, и мы, возможно, лишь зря потратили время на столь пространные объяснения. Вопреки нашим недавним предположениям, дежурный администратор появился и в «Злополучном коде», теперь он исполнял роль банковского кассира, который, трясясь от страха и явно переигрывая, чтобы угодить капризному режиссеру, не выдержал и переложил содержимое сейфа в сумку, брошенную ему бандитом, прорычавшим перекошенным ртом, какой обычно бывает в кино у гангстеров: Или ты набьешь мне мешок, или я набью тебя свинцом, выбирай. Этот бандит очень ловко манипулировал глагольными формами. Кассир появился в фильме еще дважды, когда давал показания полиции и когда управляющий банком был вынужден убрать его из кассы, ибо после пережитого шока все клиенты стали казаться ему грабителями. Нам только осталось добавить, что у кассира были такие же изящные ухоженные усики, как и у дежурного администратора. Теперь холодный пот уже не стекал по спине Тертулиано Максимо Афонсо и руки у него не дрожали, он спокойно останавливал кадр на несколько секунд, разглядывал его с холодным любопытством и шел дальше. Когда его копия, двойник, отделенный сиамский близнец или кто другой, кого Нам еще предстоит определить, принимал участие в фильме, метод установления его личности менялся, в этом случае отмечались все имена, совпадавшие с первым списком. Таких оказалось два, Тертулиано Максимо Афонсо отметил их крестиком. До ужина оставалось еще много времени, есть ему пока не хотелось, и он мог спокойно посмотреть следующий фильм, озаглавленный «Безбилетный пассажир», его можно было бы назвать «Потерянное время», ибо для участия в нем «Железную маску» не пригласили. Впрочем, не такое оно уж и потерянное, благодаря ему из первого и второго списка удалось вычеркнуть еще несколько имен, Методом исключения я достигну цели, сказал вслух Тертулиано Максимо Афонсо, будто внезапно ощутив необходимость в собеседнике. И тут же зазвонил телефон. Вероятность, что это коллега-математик, была почти равна нулю, скорее всего, снова звонила женщина, которая уже дважды пыталась поговорить с ним. А может быть, это его матушка, желавшая узнать из своего далекого городка, как чувствует себя ее дорогой сын. После нескольких звонков телефон смолк, следовательно, включилось записывающее устройство, теперь зафиксированные им слова будут дожидаться своего часа, пока кому-нибудь не захочется услышать голос матери: как ты поживаешь, сынок, голос друга, настаивающий: я не сделал вам ничего плохого, голос любовницы: я этого не заслуживаю. Но сейчас Тертулиано Максимо Афонсо не хочется слушать запись на автоответчике. Скорее желая отвлечься, нежели по требованию желудка, он пошел на кухню, сделал себе бутерброд и открыл банку с пивом. Сев на табуретку, он без всякого удовольствия принялся за скудную трапезу, в то время как его мысли, вырвавшись наконец на свободу, вновь предались безудержному разгулу фантазии. Почувствовав некоторое ослабление бдительности, здравый смысл, который после своей первой энергичной попытки вмешаться пребывал неизвестно где, вновь проявился между двумя незаконченными обрывками неясных мечтаний и спросил Тертулиано Максимо Афонсо, чувствует ли он себя счастливым в ситуации, которую сам создал. Вновь ощутив горький привкус быстро выдохшегося пива и влажную дряблость дешевой ветчины, зажатой между двумя ломтями безвкусного хлеба, преподаватель истории ответил, что счастье не имеет к происходящему никакого отношения, а ситуацию, простите, создал совсем не он. Согласен, создал ее не ты, ответил ему здравый смысл, но по большей части ситуация, в которую мы попадаем, никогда бы не зашла так далеко, если бы мы сами тому не способствовали, а ты не станешь отрицать, что в данном случае без твоей помощи не обошлось. Я действовал из простого любопытства. Об этом мы уже говорили. Неужели ты что-то имеешь против любопытства. Согласно моим наблюдениям, ты до сих пор так и не понял, какое большое значение здравый смысл всегда придавал именно любопытству. Мне казалось, что здравый смысл и любопытство несовместимы. Как ты ошибаешься, вздохнул здравый смысл. Докажи мне обратное. А как ты думаешь, кто изобрел колесо. Мы этого не знаем. Очень даже знаем, колесо было изобретено здравым смыслом, для его изобретения потребовалось огромное количество здравого смысла. А атомную бомбу тоже придумал твой здравый смысл, спросил Тертулиано Максимо Афонсо торжествующим тоном человека, которому удалось захватить противника врасплох. Нет, ее изобрел другой смысл, не имеющий никакого отношения к здравому. Здравый смысл, прости, что я тебе такое говорю, консервативен, я даже осмелюсь утверждать, что он реакционен. Мне часто приходится получать подобные обвинительные послания, рано или поздно их пишут и получают все. Значит, так оно и есть, если их решается написать столько людей, а у тех, кто их получает, не остается другого выхода, как тоже писать их. Тебе хорошо известно, что согласиться с каким-либо доводом далеко не всегда означает принять его, обычно люди объединяются под сенью какого-то мнения, словно под зонтом. Тертулиано Максимо Афонсо открыл было рот, чтобы ответить, если только выражение открыть рот допустимо в абсолютно безмолвном мысленном диалоге, как в нашем случае, но здравого смысла уже и след простыл, он ретировался совершенно бесшумно, не чувствуя себя полностью побежденным, но очень недовольный собой за то, что позволил беседе отклониться от темы, обусловившей его приход. Хотя виноват в этом был не он один. На самом деле здравый смысл довольно часто плохо представляет себе, к каким результатам может привести его вмешательство, изобретение колеса еще не столь большое зло, если сравнить его с атомной бомбой. Тертулиано Максимо Афонсо посмотрел на часы и прикинул, сколько времени займет у него просмотр еще одного фильма, он уже начинал ощущать последствия бессонной ночи, веки у него, не без помощи пива, налились свинцовой тяжестью, возможно, в этом крылась одна из причин его недавних мудрствований. Но если я сейчас лягу, подумал он, то проснусь часа через два-три, и будет еще хуже. И он решил немного посмотреть фильм «Смерть нападает на рассвете», возможно, тот тип в нем не участвует, это бы все упростило, тогда он спишет имена, приведенные в конце, и пойдет спать. Но его расчеты не оправдались. Тот тип участвовал там, играл роль санитара и не имел усов. Волосы у Тертулиано Максимо Афонсо снова зашевелились, но на этот раз только на руках, пот был нормальный, а не холодный, не потек у него по спине, ограничившись лишь тем, что увлажнил ему лоб. Он досмотрел фильм до конца, отметил крестиком еще одно повторяющееся имя и лег в постель. Прочитал две страницы об амореях и погасил свет. Его последней сознательной мыслью была мысль о коллеге-математике. Он не знал, как объяснить ему свою внезапную холодность в школьном коридоре. Если я скажу, что обиделся, когда он положил мне руку на плечо, то он сочтет меня полным дураком и просто повернется ко мне спиной, на его месте я поступил бы именно так. В последнюю секунду перед тем, как заснуть, он еще пробормотал, обращаясь то ли к самому себе, то ли к коллеге: есть вещи, которые словами не выразишь.

Это не совсем так. Когда-то в далеком прошлом слов было так мало, что их не хватало даже для того, чтобы выразить нечто столь простое, как, например: это мой рот, или: это твой рот, и, уж конечно, чтобы спросить: почему мой и твой рот вместе. Сегодняшние люди даже представить себе не могут, сколько понадобилось усилий, чтобы создать все эти слова, но труднее всего, наверное, было понять, что они вообще нужны, потом определиться с обозначением соответствующих им действий и, наконец, что еще и сейчас не совсем понятно, представить себе среднесрочные и долгосрочные последствия определенных действий и определенных слов. В сравнении с этим, вопреки категоричному утверждению, высказанному накануне здравым смыслом, изобретение колеса представляется не более чем случайной удачей, как и открытие закона всемирного тяготения, произошедшее лишь потому, что какое-то яблоко угораздило свалиться прямо на голову Ньютону. Колесо было изобретено и навсегда таким и осталось, в то время как слова, и вышеуказанные, и все другие, пришли в наш мир с туманным и неясным предназначением, являясь фонетическими и морфологическими образованиями, имеющими непостоянный, меняющийся во времени смысл, хотя, благодаря, может быть, ореолу, полученному ими на заре своего рождения, они упорно желают казаться не только самими собой или тем, что составляет их изменчивый смысл, но еще и бессмертными, неистребимыми, вечными, в зависимости от вкусов того, кто берется их классифицировать. Это их врожденное свойство, с которым они не могут и не умеют бороться, приводит с течением времени к серьезнейшей и, возможно, неразрешимой проблеме в сфере коммуникации, как коллективной, всеобщей, так и происходящей между двумя людьми, к чудовищной неразберихе, когда слова желают присваивать себе то, что раньше они, более или менее удачно, пытались выразить, и вот разразился, я тебя знаю, маска, оглушительный карнавальный звон и грохот пустых консервных банок, на них еще красуются этикетки, а внутри пусто, в лучшем случае можно еще различить остатки запаха пищи, предназначенной телу или душе, некогда хранившейся в них. Сие витиеватое рассуждение о происхождении и судьбе слов завело нас так далеко, что теперь не остается иного выхода, как вернуться к началу. Между прочим, отнюдь не чистая случайность заставила нас написать: это мой рот и это твой рот, и тем более: почему мой и твой рот вместе. Если бы Тертулиано Максимо Афонсо несколько лет тому назад уделил в нужный час какое-то время рассуждению о среднесрочных и долгосрочных последствиях этой и других подобных фраз, то, очень возможно, сейчас он не взирал бы в растерянности на телефон и не чесал бы в затылке, спрашивая себя, что бы ему такое сказать женщине, которая уже дважды, а может быть и трижды, доверила автоответчику свой голос и свои жалобы. Довольная полуулыбка и мечтательное выражение, которое мы наблюдали вчера на его лице, когда он прослушивал запись, были вызваны лишь мимолетным приступом самодовольства, а оно, особенно в сильной половине человечества, бывает подобно ненадежному другу, который в трудную минуту покидает нас или при встрече смотрит в другую сторону и принимается насвистывать, притворяясь рассеянным. Мария да Пас, именно так звучит нежное и многообещающее имя звонившей женщины, скоро пойдет на работу, и если Тертулиано Максимо Афонсо не позвонит ей сейчас, бедной даме придется прожить еще один тревожный день, что, несмотря на все ее возможные ошибки и промахи, было бы не совсем справедливо. Или незаслуженно, как она сама предпочла выразиться. Следует, однако, признать, что причиной озабоченности Тертулиано Максимо Афонсо явились отнюдь не похвальные соображения нравственного порядка, не прекраснодушные рассуждения о справедливости и несправедливости, а уверенность в том, что если не позвонит он, то позвонит она, и ее новый звонок добавит к уже высказанным немало новых тяжелых обвинений и слезных жалоб. Вино было в свое время открыто и с наслаждением выпито, теперь от него остался лишь горький осадок на дне бокалов. В дальнейшем нам не раз представится случай удостовериться в том, что Тертулиано Максимо Афонсо даже в очень неблагоприятных для себя обстоятельствах ведет себя отнюдь не как подлец, мы бы даже рискнули включить его в почетный список добропорядочных личностей, если кому-нибудь когда-нибудь придет в голову составить такой список, исходя из не очень строгих критериев, но при этом, будучи, как мы уже могли убедиться, человеком ранимым и чувствительным, что является верным признаком неуверенности в себе, он оказывается несостоятельным именно в области чувств, которые в его жизни никогда не были ни сильными, ни долговечными. Так, его развод вовсе не напоминал классическую драму с кинжалом, убийством, кровью, изменой, забвением или насилием, явившись естественным завершением долгого безнадежного увядания его любовного чувства, и ему, то ли из лени, то ли из безразличия, не хотелось думать о том, в какие иссушенные пустыни может привести это увядание, но его жена, натура более прямая и цельная, в конце концов сочла такое положение невыносимым и неприемлемым. Я вышла за тебя замуж, потому что любила тебя, сказала она ему в один прекрасный день, но теперь только трусость могла бы заставить меня попытаться сохранить наш брак. А ты не трусиха, сказал он. Нет, ответила жена. Вероятность того, что эта во многих отношениях привлекательная женщина будет играть какую-то роль в нашем повествовании, к сожалению, ничтожно мала, если не равна нулю, это могло бы зависеть от какого-то поступка, жеста или слова ее бывшего мужа, слова, жеста или поступка, вызванного какими-то его интересами, о которых мы сейчас еще не догадываемся. И поэтому мы не сообщаем здесь ее имени. А что касается Марии да Пас, то вопрос, удержится ли она на этих страницах, и если да, то на какой срок и с какой целью, полностью зависит от Тертулиано Максимо Афонсо, от того, что он скажет ей, когда наконец решится взять телефонную трубку и набрать номер, который он знает наизусть. Номера своего коллеги-математика он наизусть не знает, и ему приходится рыться в записной книжке, мы уже поняли, что Марии да Пас он сейчас звонить не будет, ему гораздо важнее срочно объясниться по поводу незначительного недоразумения, чем успокоить несчастную женщину или нанести ей последний смертельный удар. Когда жена Тертулиано Максимо Афонсо сказала ему, что она не трусиха, она попыталась сделать это как можно деликатнее, чтобы не оскорбить его хотя бы намеком на то, что он трус, но в данном случае, как и во многих других, оказалось, что умному человеку достаточно полуслова, и, возвращаясь к сегодняшним обстоятельствам и к сегодняшнему состоянию чувств, придется признать, что многострадальной и терпеливой Марии да Пас не суждено дождаться даже и полуслова, впрочем, она и так поняла уже все, что можно было понять, а именно, что ее друг, любовник, сексуальный партнер, или как там теперь еще говорят, собирается дать ей отставку. На другом конце провода трубку взяла жена учителя математики, она спросила: кто говорит, голосом, плохо скрывающим раздражение по поводу звонка в столь неурочный, столь ранний час, она выразила это не полусловом, а тончайшей вибрацией, полутоном, сейчас мы вторгаемся в область знаний, требующих внимания многих специалистов, особенно теоретиков звука, сотрудничающих с теми, кто веками занимается данной проблемой, музыкантами, композиторами, но также и исполнителями, уж им-то известно, как тут достичь соответствующего эффекта. Тертулиано Максимо Афонсо начал с извинений, потом назвал себя и спросил, может ли он поговорить с… Одну минутку, сейчас позову, прервала его женщина, и вскоре коллега-математик уже говорил ему Доброе утро, он ответил Доброе утро и еще раз извинился, Я только что прослушал сообщение. Вы бы могли не торопиться и поговорить со мной в школе. Но я подумал, что надо разрешить это недоразумение как можно раньше, иначе оно могло бы привести к нежелательным последствиям. Что касается меня, то никакого недоразумения нет, возразил математик, моя совесть чиста, как совесть младенца. Знаю, знаю, поспешил согласиться Тертулиано Максимо Афонсо, во всем виноват я один, мой маразм, депрессия, которая делает меня излишне нервным, мне начинает чудиться невесть что. Что именно, поинтересовался коллега. Да всякое, например, что ко мне относятся не так, как я того заслуживаю, иногда мне кажется, что я и сам не знаю точно, кто я, то есть я знаю, кто я, но не знаю, что я такое, не уверен, что вы понимаете, что я имею в виду. Более или менее, но вы еще не объяснили мне причину вашей, как бы ее назвать, реакции, да, именно реакции. Откровенно говоря, я и сам не знаю, это было какое-то мгновенное наваждение, мне показалось, что вы отнеслись ко мне излишне покровительственно. Когда же я относился к вам покровительственно, если воспользоваться вашим термином. Мы стояли в коридоре, собирались войти в свои классы, и вы положили руку мне на плечо, ваш жест был, конечно, дружеским, но в тот момент он показался мне агрессивным. Да, я помню. Конечно помните, если бы у меня в желудке находился электрический генератор, вы бы упали замертво. Что, ваше отторжение было таким сильным. Отторжение не то слово, улитка не отторгает палец, который ее касается, она просто прячется. Это ее способ отторжения. Возможно. Но вы совсем не похожи на улитку. Иногда мне кажется, что мы очень похожи. Кто, вы и я. Нет, я и улитка. Вы должны справиться с депрессией, тогда все пройдет и вы станете другим человеком. Странно. Что именно странно. Что вы сейчас сказали мне такие слова. Какие. Что я стану другим человеком. Я думаю, смысл был достаточно ясен. Конечно, но ваши слова подтвердили мои недавние подозрения. Выражайтесь яснее, если хотите, чтобы я вас понял. Сейчас еще не время, как-нибудь в другой раз. Буду ждать. Тертулиано Максимо Афонсо подумал, тебе придется ждать всю жизнь, и добавил: возвращаясь к тому, что действительно имеет значение, прошу вас простить меня. Я вас прощаю, друг мой, я вас прощаю, хотя все это сущая ерунда, то, что вы себе вообразили, называется бурей в стакане воды, к счастью, в подобных случаях потерпевшие кораблекрушение оказываются обычно у самого берега, никто не гибнет. Спасибо, что вы относитесь к этому с таким чувством юмора. Не стоит благодарности, я от чистого сердца. Если бы мой здравый смысл не бродил неизвестно где, занимаясь призраками, фантазиями и давая советы, которых у него никто не просит, я бы сразу понял, что моя реакция на ваш благородный жест была нелепой, глупой. Не заблуждайтесь, здравый смысл является слишком здравым, чтобы действительно быть смыслом, в конечном счете он не более чем раздел статистики, причем самый обыкновенный. Как интересно, я никогда не считал пресловутый здравый смысл всего лишь разделом статистики, но если подумать, то так оно и есть. Он бы мог быть также разделом истории, и, кстати, имеется книга, которую следует написать, но, насколько мне известно, ее еще никто не написал. Какая еще книга. История здравого смысла. Я поражен, неужели в столь ранний час вам в голову могут приходить столь грандиозные идеи, сказал вопросительным тоном Тертулиано Максимо Афонсо. Если меня к этому подталкивают, то да, особенно после завтрака, ответил смеясь учитель математики. Теперь буду звонить вам каждое утро. Осторожно, вы помните, что произошло с курицей, которая несла золотые яйца, не так ли. До встречи. Да, до встречи, и обещаю, что больше никогда не покажусь вам излишне покровительственным. У вас почти что возраст моего отца. Тем более. Тертулиано Максимо Афонсо положил трубку, он чувствовал большое удовлетворение и облегчение, к тому же беседа оказалась интересной, умной, не каждый день доводится слышать, что здравый смысл – это всего лишь раздел статистики и что в библиотеках мира недостает книги, излагающей его историю начиная с изгнания Адама и Евы из рая. Взглянув на часы, он понял, что Мария да Пас уже вышла из дома, направляясь на работу в банк, и что проблему разговора с ней можно разрешить хотя бы временно, оставив на ее автоответчике тактичное сообщение. Надо подумать. Из осторожности, чтобы черт его не попутал сказать какую-нибудь глупость, он решил подождать полчаса. Мария да Пас живет с матерью, по утрам они выходят вместе, одна на работу, другая к мессе, а потом за покупками. Овдовев, матушка Марии да Пас сделалась ревностной прихожанкой. Утратив благородное звание замужней дамы, под защитой которого, считая себя хорошо устроенной, прозябала долгие годы, она стала служить другому господину, тому, кто поможет и в жизни и в смерти и уж во всяком случае не оставит ее вдовой. Подождав полчаса, Тертулиано Максимо Афонсо так и не решил, в каких именно выражениях следует ему составить послание, он считал, что оно должно быть простым, естественным и милым, но, как мы все хорошо знаем, между милым и немилым, естественным и неестественным располагается огромное количество оттенков, нужный для каждой данной ситуации тон появляется обычно как бы сам собой, а когда приходится действовать заочно, как сейчас, то все, что в нужный момент представлялось уместным и достаточным, может показаться слишком кратким или, наоборот, многословным, избыточным. Того, что многие нерадивые литераторы в течение долгого времени называли выразительным молчанием, на самом деле не существует, выразительное молчание – это слова, застрявшие в горле, задохнувшиеся, не сумевшие вырваться на волю. Изрядно поломав голову, Тертулиано Максимо Афонсо пришел к выводу, что разумнее всего будет сначала написать текст, а потом зачитать его в телефон. Он порвал несколько листков с вариантами, и наконец у него получилось следующее: Мария да Пас, я прослушал твое послание и подумал, что мы должны вести себя спокойно и принять такое решение, которое устроило бы нас обоих, ведь всю нашу жизнь длится только сама жизнь, все остальное преходяще, неустойчиво, мимолетно, эту великую истину. заставило меня осознать время, но в одном я абсолютно уверен, мы друзья и останемся ими. Нам нужно не торопясь все обсудить, и ты увидишь, как хорошо все получится, я позвоню тебе на днях. Он секунду поколебался, то, что он собирался сейчас сказать, на листке записано не было, и добавил: целую. Положив трубку, он перечитал свое сообщение и нашел, что в нем имеются некоторые нюансы, на которые он не обратил должного внимания, подчас достаточно серьезные, например, это ужасно, мы друзья и останемся ими, для окончания любовной связи хуже ничего не придумаешь, все равно как попытаться захлопнуть дверь и застрять в ней, и потом, уж не говоря о поцелуе, малодушно завершившем его послание, какая грубая ошибка упомянуть, что им нужно еще спокойно все обсудить, кому, как не ему, усвоившему уроки истории частной жизни на протяжении многих веков, не знать, что в подобных ситуациях долгие разговоры крайне опасны, сколько раз желание убить партнера приводило в конечном счете в его объятия. А что мне было делать, посетовал он, я же не мог ей сказать, что у нас все будет как раньше, вечная любовь и прочее, но нельзя ведь и прямо так, по телефону, не видя ее, с бухты-барахты нанести ей последний удар, моя дорогая, между нами все кончено, это слишком подло, надеюсь, до такого я никогда не дойду. Таким примирительным рассуждением, типа и нашим и вашим, решил удовольствоваться Тертулиано Максимо Афонсо, прекрасно зная, однако, что самое трудное у него еще впереди. Я сделал что мог, подвел он черту под своими сомнениями.

До сих пор у нас не имелось необходимости сообщать, в какие именно дни недели совершались сии интригующие события, но для того, чтобы понять предстоящие действия Тертулиано Максимо Афонсо, уточним, что сегодня пятница, следовательно, вчера был четверг, а позавчера среда. Боюсь, что многим покажется совершенно бесполезной, излишней, нелепой и даже глупой та информация, которой мы собираемся облагодетельствовать вчерашний и позавчерашний день, но спешим возразить, что любая высказанная по этому поводу критика будет вызвана, скорее всего, исключительно недоброжелательностью или невежеством, ибо мы только хотим напомнить, что в мире есть языки, называющие среду mercredi, miercoles, mercoledi или Wednesday, четверг jeudi, jueves, giovedi или thursday, a пятницу, если мы не озаботимся защитой ее имени, кому-то захочется назвать freitag. От будущего можно ожидать чего угодно, но все хорошо в свое время, в свой час. Итак, мы прояснили данный пункт, уточнили, что сейчас пятница, и нам осталось лишь сообщить, что у учителя истории сегодня будут занятия только во второй половине дня, а завтра суббота, samedi, sabado, sabato, Saturday, и, следовательно, занятий вообще не будет, ибо начнется уик-энд, а если мы вспомним, что не стоит откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, то поймем, что Тертулиано Максимо Афонсо имеет все основания для того, чтобы пойти с утра в магазин видеокассет и взять напрокат те интересующие его фильмы, которые там еще есть. Он вернет оказавшийся бесполезным для его исследования фильм «Безбилетный пассажир» и купит «Смерть нападает на рассвете» и «Злополучный код». Из вчерашней порции у него еще оставалось три фильма, их просмотр займет приблизительно четыре с половиной часа, прибавив к ним те, что он принесет сегодня, он обеспечит себе незабываемый уик-энд, наестся кинокартинами от пуза, как говорили простолюдины, когда они еще существовали. Он привел себя в порядок, позавтракал, положил кассеты в соответствующие коробки, запер их на ключ в ящике письменного стола и вышел, сначала он сообщил соседке с верхнего этажа, что она может спуститься, чтобы убрать его квартиру, когда ей будет удобно: не торопитесь, я вернусь только к вечеру, потом, чувствуя себя намного спокойнее, чем накануне, но все же волнуясь, как человек, который идет на свидание, уже не являющееся первым, и именно поэтому не должен допустить, чтобы оно прошло неудачно, он сел в машину и поехал в магазин видеокассет. А теперь пришло время сообщить читателям, решившим по причине наших более чем скудных топографических описаний, что действие происходит в каком-нибудь средней величины городе, насчитывающем менее миллиона жителей, что, напротив, Тертулиано Максимо Афонсо является одним из пяти с лишним миллионов человеческих существ, которые, значительно отличаясь друг от друга по уровню благосостояния и прочим характеристикам, обитают в гигантском мегаполисе, раскинувшемся на местности, бывшей ранее холмами, долинами, равнинами, а ныне превратившейся в раздвоенный горизонтально-вертикальный лабиринт, изначально четко располагавшийся по диагональным линиям, ставшим с течением времени основными направлениями хаотической сети городской застройки и обозначившим рубежи, но, как это ни парадоксально, рубежи не разделяющие, а сближающие. Инстинкт самосохранения, его следует учитывать, говоря также и о городе, имеется как у одушевленных, так и у неодушевленных существ, данный термин понадобится нам, чтобы прояснить различия и сходства между вещами и не вещами, миром живого и неживого. Впредь, употребляя слово неодушевленный, мы будем выражать свои мысли столь же четко и ясно, как это происходило на предыдущем этапе мироздания, когда ощущение того, что такое жизнь и каковы ее основные признаки, потеряло уже новизну, став привычным, и появилась возможность одинаково воспринимать как одушевленных и людей и собак. Тертулиано Максимо Афонсо, хоть он и преподает историю, не ощутил еще с достаточной степенью ясности, что все, являющееся одушевленным, обречено стать неодушевленным, и какими бы великими ни были имена и деяния, записанные на ее страницах, мы все вышли из неодушевленного и идем к неодушевленному. А между тем, пока дубина поднимается и опускается, между двумя ее ударами, как говорят те же простолюдины, можно немного повеселиться, и вот Тертулиано Максимо Афонсо входит в магазин видеокассет, являющийся одним из многих промежуточных этапов, ждущих его в жизни. Продавец, обслуживавший его во время двух предыдущих визитов, сейчас занят другим клиентом. Но он сделал ему дружеский знак и оскалил зубы в улыбке, которая, не выражая никакого особого смысла, могла бы тем не менее маскировать какое-нибудь темное намерение. Продавщица, подошедшая спросить, чего желает вновь прибывший, была остановлена двумя короткими, но властными словами: я сам, и ей пришлось ретироваться, слегка улыбнувшись в знак того, что она поняла и просит ее извинить. Будучи новичком в профессии и в данном торговом заведении и, следовательно, не имея опыта в изощренном искусстве удачных продаж, она еще не заслужила права вести дела с самыми важными покупателями. Не надо забывать, что Тертулиано Максимо Афонсо является не только известным преподавателем истории и крупным исследователем великих проблем индустрии видеофильмов, но и клиентом, берущим в огромном количестве напрокат видеокассеты, это стало ясно вчера, а сегодня будет еще ясней. Освободившись от предыдущего клиента, продавец поспешно подошел к нему и любезно сказал: добрый день, сеньор профессор, мы рады вновь приветствовать вас у себя в магазине. Отнюдь не подвергая сомнению искренность такого приема, мы не можем, однако, не отметить наличие резкого и, по-видимому, неизлечимого противоречия между сердечностью тона продавца и словами, сказанными им вчера после ухода клиента: знать, тот, кто дал тебе имя Тертулиано, понимал, что делает. Скажем, несколько забегая вперед, что объяснение этого противоречия кроется в новой стопке кассет, лежащей на прилавке, их там не менее тридцати. Будучи докой в искусстве продаж, продавец, излив душу в вышеупомянутом произнесенном сквозь зубы высказывании, подумал, что было бы ошибкой позволить себе отступить, предавшись отчаянию, и если ему не удалось совершить великолепную сделку, на которую он рассчитывал, то у него остается еще надежда заставить этого Тертулиано взять напрокат все, что только можно будет найти из фильмов той же компании, а потом еще и продать ему немалую часть взятых кассет. Деловая жизнь полна подвохов, секретных ходов и потайных дверей, настоящая шкатулка с сюрпризами, тут надо идти осторожно, на ощупь, выставив одну руку вперед, другую назад, действовать хитро и расчетливо, но так, чтобы клиент не догадался о ловком маневре, уметь нейтрализовать предвзятость, при помощи которой он попытается защититься, сломить исподволь его сопротивление, выявить его скрытые желания, одним словом, новой сотруднице придется еще зубы съесть, прежде чем она достигнет таких высот. Но продавец не знает, что Тертулиано Максимо Афонсо пришел в магазин с целью запастись фильмами на все выходные и готов забрать все кассеты, которые ему предложат, не довольствуясь, как вчера, полудюжиной. Таким образом, порок еще раз спасовал перед добродетелью и, намереваясь растоптать ее, перед ней преклонился. Тертулиано Максимо Афонсо положил «Безбилетного пассажира» на прилавок, сказав: это меня не интересует. А остальные. Я покупаю «Смерть нападает на рассвете» и «Злополучный код», другие три я еще не смотрел. Это, если не ошибаюсь, «Богиня сцены», «Сигнал тревоги прозвучал дважды» и «Позвони мне на днях», процитировал продавец, заглянув в карточку. Именно. Значит, вы возвращаете взятого напрокат «Пассажира» и покупаете «Смерть» и «Код». Да. Прекрасно, а что будем делать сегодня, вот тут у меня, но Тертулиано Максимо Афонсо не дал ему закончить фразу. Думаю, эти кассеты приготовлены для меня. Так точно, кивнул продавец, в его душе боролось удовлетворение от того, что удалось победить без борьбы, и досада, что не пришлось бороться за победу. Сколько их. Тридцать шесть. Сколько времени займет просмотр. В среднем идет полтора часа на фильм, минуточку, сказал продавец и потянулся за калькулятором. Не трудитесь, сейчас скажу, пятьдесят четыре часа. Как вам удалось подсчитать так быстро, спросил продавец. Я сам, когда появились эти машинки, хоть и не разучился считать в уме, использую их для более сложных расчетов. Все очень просто, сказал Тертулиано Максимо Афонсо, тридцать шесть раз по полчаса составляют восемнадцать часов, прибавим к тридцати шести полным часам восемнадцать и получим пятьдесят четыре. Вы преподаете математику. Нет, историю, и я никогда не был силен в подсчетах. Да, знание действительно прекрасная вещь. Зависит от того, что знаешь. И от того, кто знает. Если вы смогли самостоятельно сделать такой вывод, то калькулятор вам ни к чему. Продавец не был уверен, что он до конца понял значение слов клиента, но он чувствовал себя польщенным, когда приедет домой, то, если, конечно, не забудет по дороге, обязательно повторит их жене. Он все-таки не удержался и произвел операцию умножения при помощи карандаша и бумаги, решив, что, по крайней мере, в обществе этого клиента он не будет пользоваться калькулятором. В результате за прокат получилась довольно приличная сумма, не такая, конечно, как от продажи, но корыстная мысль как пришла, так и ушла, и теперь мир с клиентом был подписан уже окончательно. Тертулиано Максимо Афонсо заплатил и сказал: сделайте мне, пожалуйста, два пакета по восемнадцать кассет, чтобы было удобнее донести до машины, я оставил ее довольно далеко отсюда. Через четверть часа продавец собственноручно загрузил пакеты в багажник, закрыл за Тертулиано Максимо Афонсо дверцу автомобиля, попрощался с ним с самой доброжелательной улыбкой и самым доброжелательным жестом, какие только можно себе представить, и пробормотал, возвращаясь к прилавку: а еще говорят, что первое впечатление самое верное, сначала этот тип мне совсем не понравился, и вот тебе. Мысли Тертулиано Максимо Афонсо шли совершенно в другом направлении: двое суток составляют сорок восемь часов, естественно, с математической точки зрения этого недостаточно, чтобы просмотреть все фильмы, даже если я не буду спать по ночам, придется начать еще сегодня вечером и просидеть всю субботу и все воскресенье, а еще взять за правило не досматривать до конца те кассеты, где интересующий меня актер не появляется до середины фильма, тогда, может быть, справлюсь до понедельника. План действий был совершенным и по форме, и по содержанию, не нуждался ни в каких добавлениях и подстрочных комментариях, но Тертулиано Максимо Афонсо настойчиво повторил: если он не появится до середины фильма, значит, он не появится и потом. Да, потом. Именно это слово ждало своего часа с той самой минуты, когда актер, исполнявший роль дежурного администратора, впервые появился в интересном и увлекательном фильме «Упорный охотник подстрелит дичь». А что потом, спросил преподаватель истории, словно ребенок, который не понимает, что о том, что еще не произошло, спрашивать совершенно бессмысленно, Что я буду делать потом, установив, что этот тип участвует еще в пятнадцати или двадцати фильмах, ведь я уже выяснил, что помимо дежурного администратора он был еще банковским кассиром и санитаром, итак, что же я тогда буду делать. Ответ вертелся у него на кончике языка, но он произнес его только через минуту: тогда я с ним познакомлюсь.

Случайно или с каким-то тайным умыслом кто-то довел до сведения директора школы, что преподаватель Тертулиано Максимо Афонсо сидит в учительской и, видимо, просто ждет обеда, просматривая газеты. Он не проверяет домашние задания, не вносит последние штрихи в подготовку к очередному уроку, не делает никаких записей, он только читает газеты. Войдя в учительскую, он вынул из портфеля квитанцию на прокат тридцати шести видеокассет, положил ее в раскрытом виде на стол и нашел в первой газете страницу с информацией о досуге, раздел кино. Затем он поступил таким же образом с двумя другими газетами. Хотя, как нам хорошо известно, его пристрастие к седьмому искусству было совсем недавним и его невежество в вопросах киноиндустрии оставалось прежним, он знал, предполагал или интуитивно догадывался, что новые фильмы, премьеры, не сразу попадают на рынок видеокассет. Чтобы сделать этот вывод, совершенно не обязательно обладать мощным дедуктивным интеллектом или способностью получать знания сверхъестественным путем, для этого достаточно прибегнуть к самому банальному здравому смыслу: отдел – рынок, подотдел – продажа и прокат. Он нашел информацию о кинотеатрах повторного фильма и, держа наготове шариковую ручку, сравнивал названия идущих в них картин с записями в квитанции, отмечая все совпадения крестиками. Если бы мы спросили у Тертулиано Максимо Афонсо, с какой целью он это делает, не хочет ли он еще раз посмотреть в кино фильмы, имеющиеся у него на кассетах, он бы недоуменно посмотрел на нас, удивленный или даже обиженный тем, что мы считаем его способным на подобную глупость, но, не будучи в состоянии дать сколько-нибудь вразумительный ответ, сказал бы то, что говорят обычно, желая оградиться непреодолимой стеной от постороннего любопытства: просто так. Но мы-то, слушавшие его признания и знающие его тайну, можем сообщить, что сие странное занятие обусловлено тем, что он ни на минуту не желает упускать из виду то единственное, что интересует его в последние три дня, не позволяя себе отвлечься и читать другие статьи, как, вероятно, полагают учителя, находящиеся сейчас в том же помещении. Но жизнь такова, что двери, которые мы считаем крепко запертыми от внешнего мира, легко открываются перед скромным услужливым курьером, вошедшим сообщить, что сеньор директор просит сеньора преподавателя пожаловать в его кабинет. Тертулиано Максимо Афонсо встал, сложил газеты, спрятал квитанцию в бумажник и пошел по коридору, в который выходили двери нескольких классов. Кабинет директора находился этажом выше, в простенке ведущей туда лестницы было слуховое окно, такое мутное изнутри и грязное снаружи, что как зимой, так и летом оно лишь очень скупо пропускало естественный свет. Он вышел в другой коридор и остановился у второй двери. Поскольку там горел зеленый свет, он постучал костяшками пальцев и открыл, услышав: войдите, он поздоровался, пожал протянутую директором руку и, следуя его приглашающему жесту, сел. Всякий раз, как он сюда входил, у него было такое ощущение, что он когда-то давно видел этот кабинет в другом месте или во сне, бывают такие сны, о которых мы знаем, что они нам уже снились, но которые не можем вспомнить, проснувшись. Пол кабинета покрывал палас, на окне были занавески из плотной материи, за широким письменным столом в старинном стиле стояло большое современное черное кожаное кресло. Тертулиано Максиме Афонсо хорошо и очень давно знал эту мебель, этот палас, эти занавески, или ему казалось, что знает, возможно, когда-то он прочитал в каком-нибудь рассказе или романе описание другого кабинета другого директора другой школы, и в его сознании человека, обладающего неплохой памятью, новая банальная обстановка совместилась с прежней, которую он до тех пор считал пересечением своей рутинной обыденной жизни с величественным круговоротом вечного повторения. Фантазии. Не сразу сумевший выбраться из призрачного мира своих видений, преподаватель истории не расслышал первых слов директора, но мы, неустанно следящие за всем, что с ним происходит, спешим сообщить, что он пропустил мимо ушей всего лишь ответ на его приветствие, вопрос: как вы поживаете, и вступление к беседе: я попросил вас прийти, в этот момент Тертулиано Максимо Афонсо пришел в себя, и в его взгляде засветилось проснувшееся сознание. Я попросил вас прийти, повторил директор, уловив на лице собеседника выражение некоторой рассеянности, чтобы поговорить с вами о том, что вы сказали нам на вчерашнем собрании о преподавании истории. А что я такое сказал, спросил Тертулиано Максимо Афонсо. Вы разве не помните. Очень смутно, у меня не совсем свежая голова, я плохо спал ночь. Вы больны. Нет, но мне не дают покоя тревожные мысли. У вас неприятности. Нет, не беспокойтесь, сеньор директор. Все, что вы сказали, слово в слово, я записал здесь, на этом листке, вы считаете, что следует перестроить курс истории, рекомендуете вести изложение событий не от древних времен к нашим, а в обратном направлении. Я говорил это и раньше. Да, много раз, другие учителя уже не воспринимают ваши идеи всерьез. Начинают улыбаться при первых же ваших словах. Мои коллеги – счастливые люди, готовы улыбаться по любому поводу, а вы, сеньор директор. Что я. Я только хочу знать, вы тоже не принимаете меня всерьез, вы тоже начинаете улыбаться при первых же моих словах или, может быть, при вторых. Вы достаточно хорошо меня знаете и уже, наверное, заметили, что я улыбаюсь очень редко, тем более в подобных случаях, и, поверьте, я отношусь к вам очень серьезно, вы один из наших лучших преподавателей, ученики уважают и ценят вас, что в наше время просто удивительно. В таком случае я не понимаю, зачем вы меня вызвали. Исключительно ради того, чтобы попросить вас больше не возвращаться к этому. Вы хотите, чтобы я больше не говорил, что единственным верным решением было бы… Именно. Хорошо, теперь я буду сидеть на собраниях молча, если кто-то считает, что он должен сообщить что-то важное, а его не хотят слушать, то приходится молчать. Я лично всегда находил ваши идеи интересными. Спасибо, сеньор директор, но скажите это не мне, а моим коллегам, а лучше всего доложите о моих взглядах в министерство, кстати, они не мои, я ничего нового не выдумал, такой способ изложения исторических событий предлагают очень компетентные специалисты. Но результатов что-то не видно. Естественно, сеньор директор, рассуждать о прошлом легче, о нем все уже написано, остается лишь повторять, как попугай, да проверять по книгам то, что пишут ученики в сочинениях или отвечают устно, а говорить о настоящем, о том животрепещущем, что каждую секунду совершается у нас на глазах, и говорить об этом изо дня в день весь год, плывя по реке истории к ее истокам, пытаясь понять сцепление событий, приведших нас туда, где мы теперь находимся, трудно, очень трудно, требует больших усилий и постоянной напряженной работы. Я восхищен тем, что вы говорите, думаю, ваше красноречие смогло бы убедить даже министра. Сомневаюсь, сеньор директор, министры сидят там не для того, чтобы мы их убеждали, а чтобы убеждать нас. Я отказываюсь от своих прежних слов, впредь я буду безоговорочно вас поддерживать. Спасибо, но не стоит питать напрасных надежд, всех устраивает существующая система, такая арифметика им не по душе. Будем настаивать. Один мыслитель сказал, что все великие истины тривиальны и время от времени следует выражать их новым и желательно парадоксальным образом, чтобы они не погрузились в забвение. Кто же этот мыслитель. Один немец, Шлегель, но подобные идеи высказывались и до него. Тут задумаешься. Да, меня лично восхищает заявление, что все великие истины тривиальны, а остальное, необходимость выразить их новым парадоксальным способом, дабы продлить их жизнь, меня уже не касается. Я всего лишь учитель истории в средней школе. Нам бы надо еще поговорить, мой дорогой. Времени на все не хватит, сеньор директор, к тому же мои коллеги, наверное, скажут вам что-нибудь более интересное, например, как улыбаться по поводу серьезных идей, а ученики, не будем забывать и о них, так вот, если с ними, беднягами, не разговаривать, то в конце концов им и сказать-то будет нечего, а впрочем, если в школе все будут только разговаривать, некому станет работать, а работа не ждет. Директор посмотрел на часы и сказал: обед тоже не ждет, пойдемте в столовую. Он встал, обошел письменный стол и в знак искреннего уважения положил руку на плечо преподавателя истории, который тоже встал. Жест директора был, бесспорно, несколько покровительственным, но в данной ситуации он казался естественным и уместным, директор мог себе такое позволить, ведь нам хорошо известно, на чем строятся отношения между людьми. Чувствительный электрогенератор Тертулиано Максимо Афонсо на сей раз никак не отреагировал на выраженное таким образом признание его достоинств, правда, он, может быть, выключился после утреннего объяснения с преподавателем математики. Мы никогда не устанем повторять еще одну тривиальную мысль, а именно, что незначительные причины могут привести к грандиозным последствиям. Когда директор повернулся к столу, чтобы взять очки, Тертулиано Максимо Афонсо посмотрел вокруг, увидел занавески, черное кожаное кресло, палас и снова подумал: я уже бывал здесь когда-то очень давно. Потом, как если бы кто-нибудь возразил ему, что он, возможно, где-то читал описание похожего кабинета, он добавил к прежней мысли еще одну: не исключено, но чтение – это тоже одна из форм присутствия. Очки директора заняли свое место в верхнем кармане пиджака, он сказал с улыбкой: пойдем, и Тертулиано Максимо Афонсо не сможет объяснить этого ни сейчас, ни никогда, но ему вдруг показалось, что воздух вокруг него сгустился, словно пронизанный чьим-то незримым присутствием, столь же интенсивным и мощным, как то, что разбудило его, спящего в своей постели после просмотра первого видео. Он подумал: если я уже бывал здесь до того, как стал школьным учителем, то мое теперешнее ощущение могло бы быть истерически обостренным воспоминанием обо мне самом. Остаток этой мысли, если там имелся какой-то остаток, не получил развития, директор уже вел его под руку, говоря что-то о великой лжи, не является ли также и она тривиальной и не нуждается ли в парадоксах, чтобы не исчезнуть в забвении. Тертулиано Максимо Афонсо ухватил эту мысль за кончик в самый последний момент. Великая истина, великая ложь, думаю, со временем все они становятся тривиальными, словно приевшиеся блюда с надоевшей приправой. Надеюсь, ваше высказывание не является критикой в адрес нашей кухни, пошутил директор. Я ваш постоянный клиент, ответил в тон ему Тертулиано Максимо Афонсо. Пока они спускались по лестнице в столовую, к ним присоединились коллега-математик и учительница английского, на этот обед директорский стол был уже полностью укомплектован. Ну что, спросил математик, когда директор и англичанка прошли немного вперед, как вы себя сейчас чувствуете. Хорошо, очень хорошо. Вы с ним о чем-то беседовали. Да, он пригласил меня в кабинет и попросил не говорить больше о преподавании истории вверх тормашками. Как это вверх тормашками. Образно выражаясь. А вы, что вы ему ответили. Я в сотый раз объяснил ему свою точку зрения и думаю, что в конце концов мне удалось его убедить, что это не так глупо, как ему до сих пор казалось. Поздравляю с победой. Которая не будет иметь никаких последствий, не так ли. Да, никогда нельзя с уверенностью сказать, к каким результатам может привести победа, вздохнул преподаватель математики. Зато всегда хорошо известно, к чему приводит поражение, особенно тому, кто бросил в бой себя и все, что имел, но на этот вечный урок истории никто не обращает внимания. Можно подумать, что вы устали от своей работы. Как знать, как знать, мы сдабриваем одной и той же надоевшей приправой все те же каждодневные кушанья, ничто не меняется. Вы что же, решили оставить педагогическую работу. Не знаю точно и даже приблизительно, что думаю и чего хочу, но данная идея совсем не плоха. Идея оставить преподавание, что ли. Идея оставить что бы то ни было. Они вошли в столовую, сели вчетвером за стол, и директор, разворачивая салфетку, обратился к Тертулиано Максимо Афонсо: мне бы хотелось, чтобы вы повторили нашим коллегам то, о чем рассказали мне. Что именно. Вашу оригинальную концепцию преподавания истории. Учительница английского начала было улыбаться, но взгляд, брошенный на нее историком, отсутствующий и в то же время холодный, парализовал наметившееся движение ее губ. Да, сеньор директор, именно концепция, но она отнюдь не оригинальна и не я являюсь ее создателем, сей лавровый венец предназначен не для моей головы, сказал Тертулиано Максимо Афонсо, выдержав паузу. Согласен, но в ее ценности меня убедили именно вы, возразил директор. Внезапно взгляд учителя истории устремился вдаль, покинул столовую, миновал коридор, поднялся по лестнице, прошел сквозь запертую дверь директорского кабинета, увидел то, что ожидал увидеть, и вновь вернулся, но теперь он выражал недоумение и беспокойство, тревогу, почти что страх. Это он, он, повторял про себя Тертулиано Максимо Афонсо, глядя на коллегу-математика и вспоминая, слово за словом, перипетии своего метафорического плавания вверх по течению реки Времени к ее истокам. Он уже не говорил река Истории, ему казалось, что река Времени звучит более выразительно. Лицо преподавательницы английского стало серьезным. Ей около шестидесяти, она мать и бабушка, и, вопреки тому, что могло показаться вначале, она не из тех, кто идет по жизни, расточая направо и налево насмешливые улыбки. С ней происходило то, что происходит со многими из нас, когда мы поступаем неправильно не по злому умыслу, ^апотому, что считаем, будто это сближает нас с другими людьми, такое удобное соучастие, лукавое подмигивание человека, который думает, что знает, в чем дело, только потому, что так говорят все. Когда Тертулиано Максимо Афонсо закончил свою короткую речь, он понял, что ему удалось убедить еще одного коллегу. Преподавательница английского робко проговорила: так можно преподавать и языки, плывя к истокам, тогда мы будем в состоянии лучше понять, в чем суть умения говорить. Это давно известно многим специалистам, напомнил директор. Но не мне, скромной учительнице, которой велели учить детей английскому языку так, будто раньше ничего и не было. Математик сказал с улыбкой: боюсь, что в арифметике данный метод неприменим, число десять не поддается перемене вектора, оно не желает снижаться до девяти и не испытывает потребности возвыситься до одиннадцати. Подали обед, и разговор пошел в другом направлении. Тертулиано Максимо Афонсо уже не был уверен в том, что виновником невидимого потока плазмы, растворившегося в кабинете директора, был банковский кассир. И не он, и не дежурный администратор. Да еще с такими смешными усиками, подумал учитель истории и прибавил с грустной улыбкой: я, наверное, схожу с ума. На уроке после обеда, совершенно некстати, ибо данная тема не входила в программу, он пустился в бесконечные рассуждения об амореях, вавилонском законодательстве, своде законов царя Хаммурапи, боге Мардуке, аккадском языке, чем дал повод ученику, накануне шепнувшему своему соседу: сейчас он нам покажет, высказать иное мнение. Сегодняшний безжалостный диагноз состоял в том, что у этого типа в башке открутился какой-то винтик и что у него вообще не все дома. К счастью, следующий урок в одном из младших классов прошел нормально, а беглое упоминание об исторических фильмах было встречено просто с восторгом, хотя речь в данном случае не шла ни о Клеопатре, ни о Спартаке, ни о горбуне из собора Парижской Богоматери, ни даже об императоре Наполеоне Бонапарте, а уж он-то, как известно, во всякую строку лыко. Сегодня такой день, который надо поскорее забыть, думал Тертулиано Максимо Афонсо, садясь в машину, чтобы ехать домой, он был несправедлив и к этому дню, и к себе, в конце концов ему удалось привлечь на свою сторону двух союзников, готовых поддержать его реформаторские идеи, директора и учительницу английского, на следующем собрании она уже не станет улыбаться, а директор, как мы узнали несколькими часами раньше, вообше улыбается очень редко.

Квартира была чисто прибрана, постель напоминала ложе новобрачных, кухня казалась игрушкой, ванна благоухала каким-то моющим средством с лимонной отдушкой, от которой тело само собой становилось чище и возвышалась душа. В дни, когда соседка с верхнего этажа наводила порядок в его квартире, он предпочитал ужинать не дома, ему представлялось недопустимым сразу же начинать пачкать тарелки, чиркать спичками, чистить картошку, открывать банки, не говоря уже о том, чтобы поставить на огонь сковороду, с которой во все стороны разлетаются брызги. Ресторан совсем рядом, в прошлый раз он ел там мясо, сегодня будет есть рыбу, надо вносить во все хоть какое-то разнообразие, иначе жизнь сразу становится предсказуемой, сухой, монотонной. А этого Тертулиано Максимо Афонсо очень боится. На столике в центре гостиной сложены тридцать шесть кассет, принесенных сегодня из магазина, в ящике письменного стола ждут своей очереди еще три, оставшиеся непросмотренными с прошлого раза, огромность задания подавляет его, такого Тертулиано Максимо Афонсо и худшему своему врагу не пожелает, правда, ему неизвестно, кто этот враг, может быть, из-за того, что он еще достаточно молод, а может быть, потому, что он всегда ведет себя осторожно. Чтобы как-то занять остававшееся до ужина время, он решил разместить кассеты по порядку, в зависимости от даты выпуска соответствующих фильмов, и поскольку они не помещались ни на круглом столе, ни на письменном, он стал раскладывать их на полу, вдоль одной из полок с книгами, крайней слева оказалась самая старая, «Один из многих», крайней справа самая новая, «Богиня сцены». Если бы Тертулиано Максимо Афонсо последовательно проводил на практике идеи, которые он пропагандировал в отношении преподавания истории, он начал бы просмотр данного ряда кассет в обратном порядке, то есть начал бы с «Богини сцены» и кончил «Одним из многих». Но нам хорошо известно, что неподъемный груз традиций, обычаев и привычек, занимающий большую часть нашего мозга, безжалостно подавляет самые блестящие новаторские идеи, на производство которых еще способна оставшаяся его часть, и если в каких-то случаях сей груз благодетельно уравновешивает порывы неумеренно разыгравшегося воображения, способного завести нас бог знает куда, то в других, и весьма частых, он упорно и незаметно для нашего сознания выводит на рутинные проторенные пути то, что мы считаем своей свободой действий, уподобляя нас растению, бессознательно тянущемуся в сторону света. И поэтому учитель истории будет неукоснительно следовать существующей учебной программе и начнет просматривать фильмы, двигаясь от самого старого к самому новому, от времени эффектов, которые мы называли естественными, ко времени тех, которые стали называться спецэффектами, поскольку, не представляя себе, каким образом они изобретаются и производятся, мы должны были дать им какое-то наименование. Тертулиано Максимо Афонсо уже вернулся из ресторана, вышло так, что рыбного блюда он там есть не стал, оно было приготовлено из морского черта, безобразного существа, живущего на песчаном или илистом дне начиная от берега и до тысячеметровых глубин, обладающего огромной приплюснутой головой и пастью, вооруженной крепкими зубами, достигающего порой двух метров в длину и сорока килограммов веса, это отвратительное на вид создание решительно отторгают и рот, и нос, и желудок Тертулиано Максимо Афонсо. Данную информацию он только что вычитал в энциклопедии, движимый желанием узнать в конце концов что-то о рыбе, которая всегда была ему так противна. Любопытство это возникло в нем уже очень давно, но непонятно почему он решил удовлетворить его только сейчас. Мы сказали: непонятно почему, однако это не совсем так, да, действительно, между тем фактом, что до сих пор Тертулиано Максимо Афонсо знал морского черта только по его внешнему виду, вкусу и структуре кусков, попадавших на его тарелку, и тем обстоятельством, что в определенный момент определенного дня, будто у него не было других дел, он лезет в энциклопедию в поисках информации о нем, на первый взгляд нет никакой логической связи. Но у нас очень странные отношения со словами. Мы с детства усваиваем какое-то их количество, затем в течение жизни узнаем новые, приходящие к нам благодаря образованию, чтению, из разговоров, однако имеется лишь ничтожное число слов, о значении которых мы могли бы дать точный ответ, если бы нас об этом спросили. И вот мы что-то утверждаем или отрицаем, убеждаем или позволяем себя убедить, приводим аргументы и делаем выводы, отважно плывя по поверхности смыслов, о которых имеем весьма смутное представление, ощупью, но с показной уверенностью пробираясь сквозь словесную мглу, и при этом, как ни странно, все-таки, хоть и с грехом пополам, понимаем друг друга и даже приобретаем единомышленников. И если у нас есть лишнее время и нам очень уж приспичит, то можем получить информацию о морском черте. И впредь, когда официант будет советовать ему отведать сего уродливого представителя морского царства, преподаватель истории со знанием дела ответит: как, это ужасное существо, обитающее на песчаном или илистом дне, и решительно прибавит: ни за что. Вина за это скучное ихтиологически-лингвистическое рассуждение полностью лежит на Тертулиано Максимо Афонсо, который медлит вставлять в видеомагнитофон кассету с фильмом «Один из многих», он будто остановился у подножия горы, на которую ему предстоит взойти, прикидывая, сколько ему понадобится сил, чтобы добраться до ее вершины. Как и природа, повествование тоже не терпит пустоты, и поскольку Тертулиано Максимо Афонсо в данный промежуток времени не сделал ничего, достойного упоминания, то нам пришлось изобрести сию прокладку, дабы как-то заполнить образовавшийся прорыв. А теперь, когда он наконец решился, вытащил кассету из коробки и вставил ее в видеомагнитофон, позволим себе отдохнуть.

Прошел час, а нужный актер так и не появился, видимо, он не участвует в этом фильме. Тертулиано Максимо Афонсо прокрутил пленку до конца, внимательно прочитал перечень исполнителей и вычеркнул из своего списка повторяющиеся имена. Если бы мы попросили его пересказать своими словами то, что он только что смотрел, он, скорее всего, бросив на нас недовольный взгляд, каким обычно одаривают назойливых людей, ответил бы вопросом на вопрос: разве я похож на человека, которого интересует подобная чепуха. И был бы, в общем, прав, ибо фильмы, которые он смотрел до сих пор, относятся к так называемой категории Б, их производят и смотрят наспех, они рассчитаны на то, чтобы занять какое-то время, не оставляя следа в душе, ранее это очень хорошо, хоть и в других выражениях, объяснил учитель математики. И вот в видеомагнитофоне уже другая кассета, фильм называется «Веселая жизнь», двойник Тертулиано Максимо Афонсо играет в нем роль портье в шикарном увеселительном заведении, то ли это кабаре, то ли музыкальный театрик, в котором происходят смешные случаи, без зазрения совести скопированные с различных версий «Веселой вдовы». Тертулиано Максимо Афонсо решил было, что не стоит смотреть фильм до конца, ему ведь важно только выяснить, играет ли в нем актер, являющийся его вторым «я», а это он уже знает, но сюжет оказался таким запутанным и забавным, что он увлекся и даже поймал себя на некотором сочувствии к бедняге, который только и делает, что открывает и закрывает дверцы автомобилей и приподнимает форменную фуражку, с преувеличенной почтительностью приветствуя элегантных посетителей. Я, по крайней мере, учитель истории, пробормотал он. Данное заявление, явно претендующее на то, чтобы подчеркнуть его не только профессиональное, но и моральное и социальное превосходство в сравнении с ничтожностью роли, которую играл его двойник, требовало незамедлительной ответной реакции, его следовало поставить на место, что и сделал появившийся тут же здравый смысл, возразивший с иронией, которая обычно не была ему свойственна: не особенно-то гордись, Тертулиано, не исключено, что ты много потерял, не став актером, тебя могли бы сделать директором школы или учителем математики, только учительницы английского из тебя бы не вышло, поскольку ты мужчина. Очень довольный собой по причине того, каким тоном было сделано сие предупреждение, здравый смысл, решив ковать железо, пока горячо, вновь опустил молот: кстати, чтобы играть на сцене, нужно иметь хоть какой-то талант, и потом, дорогой мой, это так же верно, как то, что меня зовут Здравый Смысл, тебе бы пришлось сменить имя, ни один уважающий себя актер не рискнет предстать перед публикой с таким дурацким именем, Тертулиано, тебе бы понадобился какой-нибудь красивый псевдоним, впрочем, не обязательно, Максимо Афонсо звучит совсем неплохо, подумай о моем предложении. «Веселая жизнь» отправилась в свою коробку, у следующего фильма было весьма многозначительное название, очень подходящее случаю, «Скажи мне, кто ты», но он не прибавил ничего нового к тому, что Тертулиано Максимо Афонсо уже знал о себе, а также к проводимому им расследованию. Он прокрутил пленку до конца, поставил в списке несколько крестиков, посмотрел на часы и решил лечь спать. У него были красные глаза, он ощущал тяжесть в висках и во лбу. Ничего страшного, подумал он, если я не досмотрю за выходные все фильмы, миру не придет конец, а если и придет, то это будет далеко не единственная тайна, которая останется неразгаданной. Он уже лежал, ожидая, когда придет сон, откликнувшись на призыв принятой им таблетки, когда кто-то, кто мог бы быть его здравым смыслом, но не представился им, сказал, что проще всего было бы позвонить в офис кинокомпании или зайти туда лично и спросить имя актера, игравшего в таких-то и таких-то фильмах дежурного администратора, банковского кассира, санитара и портье, они, наверное, привыкли, что к ним обращаются с такими вопросами, удивятся, конечно, что кто-то интересуется второстепенным актером, почти статистом, а с другой стороны, им, возможно, уже надоело давать информацию об одних только звездах и звездочках. И уже сквозь туман окутывавшего его сна Тертулиано Максимо Афонсо ответил, что это слишком уж просто, общедоступно, неинтересно, не для того я изучал историю, заключил он. Последние слова не имели никакого отношения к теме и были еще одним проявлением гордости, но мы должны простить Тертулиано Максимо Афонсо, сейчас говорил не он, а принятая им таблетка. А сам он, уже на пороге сна, неожиданно ясно и четко выразил свою последнюю в тот день мысль, словно ярко вспыхнула на прощание угасающая свеча: я хочу подойти к нему так, чтобы никто об этом не знал и чтобы он об этом не догадывался. Таково было его окончательное решение. Сон затворил двери. Тертулиано Максимо Афонсо уже спит.

К одиннадцати часам утра Тертулиано Максимо Афонсо уже разделался с тремя фильмами, ни один из которых он не досмотрел до конца. От встал очень рано, на завтрак ограничился чашкой разогретого кофе и двумя печеньями, свел умывание к минимуму и, надев поверх пижамы халат, как человек, не ждущий никаких визитов, не теряя времени принялся за работу. Два первых фильма оказались пустыми, а третий, озаглавленный «Параллель террора», вывел на криминальную сцену полицейского фотографа приятной наружности, который все время жевал резинку и повторял голосом Тертулиано Максимо Афонсо, что в жизни, а также в смерти все зависит от того, как посмотреть. В результате в список были внесены необходимые коррективы, одно имя оказалось возможным вычеркнуть, и появились новые крестики. Пять актеров, игравших в фильмах, в которых принимал участие двойник преподавателя истории, оказались отмеченными пять раз, их имена, расположенные в строго алфавитном порядке, были следующими, Луис Аугусто Вентура, Адриано Майа, Карлос Мартиньо, Даниел Санта-Клара и Педро Феликс. До сих пор Тертулиано Максимо Афонсо потерянно блуждал в океане более чем пяти миллионов жителей города, теперь ему предстоит заниматься менее чем полудюжиной, и даже еще меньшим количеством, если хоть одно из вышеприведенных имен удастся вычеркнуть по причине отсутствия соответствующих актеров на очередной перекличке. Неплохо, сказал он себе, но тут до него дошло, что сей геркулесов труд не был столь грандиозным, поскольку по крайней мере два с половиной миллиона жителей принадлежали к женскому полу и, следовательно, находились вне сферы его исследования. Нас не должна удивлять подобная забывчивость Тертулиано Максимо Афонсо, поскольку в расчетах, оперирующих, как в данном случае, большими числами, сложилась неистребимая тенденция сбрасывать со счетов женщин. Несмотря на численное сокращение объектов исследования, результат все же был впечатляющим, и Тертулиано Максимо Афонсо пошел в кухню, чтобы отметить его еще одной чашкой кофе. На втором глотке чашка застыла в воздухе на полпути от стола. Кто бы это мог быть, подумал он, осторожно ставя чашку на стол. Может быть, услужливая соседка с верхнего этажа пришла спросить, доволен ли он уборкой, или пожаловал очередной молодой агент по продаже энциклопедии, рассказывающий о повадках морского черта, или коллега-математик, но нет, они ведь друг к другу не ходят. Кто бы это мог быть, повторил Тертулиано Максимо Афонсо. Он быстро допил кофе и направился к входной двери. Проходя через гостиную, он бросил беспокойный взгляд на разбросанные коробки от видео, на ждущие своей очереди кассеты, лежащие на полу у книжной полки, соседке с верхнего этажа, если это она, вряд ли понравится такой беспорядок в квартире, где она вчера так старательно убирала. Впрочем, она сюда не войдет, подумал он и открыл дверь. Перед ним стояла не соседка с верхнего этажа и не девушка, рекламирующая энциклопедию, из которой можно узнать о жизни морского черта, перед ним стояла женщина, еще не появлявшаяся перед нами, но чье имя нам уже известно, ее зовут Мария да Пас, и она служит в банке. А, это ты, воскликнул Тертулиано Максимо Афонсо, пытаясь скрыть замешательство, и прибавил: какой сюрприз. Он бы должен был пригласить ее войти: проходи, проходи, я как раз пил кофе, или обрадоваться: как хорошо, что ты пришла, располагайся, а я пока побреюсь и приму душ, но он только слегка посторонился, пропуская ее, ах, если бы он мог ей сказать: прости, но ты пришла не вовремя, сейчас я не могу тобой заниматься, приходи завтра, ах, если бы он мог сказать ей хоть что-нибудь, но теперь уже поздно, о таких вещах надо думать заранее, благоразумному человеку всегда необходимо быть начеку, предвидеть нежелательные последствия, не забывать, что самое простое решение всегда является самым правильным, незачем бросаться открывать дверь только потому, что зазвонил звонок, спешка всегда приводит к осложнениям, это же азбучные истины. Мария да Пас вошла с уверенностью человека, хорошо знающего квартиру, спросила: как поживаешь, и тут же добавила: я прочитала твое сообщение, я тоже так думаю, нам надо поговорить, надеюсь, я не помешала тебе. Что ты, сказал Тертулиано Максимо Афонсо, прости, что встречаю тебя в таком виде, небритый, растрепанный, будто только что из постели. Я много раз видела тебя таким, и никогда раньше ты не извинялся. Но сегодня особый случай. Почему особый. Ты прекрасно знаешь, что я хочу сказать, я никогда не встречал тебя так небрежно одетый, в пижаме и халате. Ничего, это вносит в наши отношения какую-то новизну. Дверь в гостиную в трех шагах, сейчас она войдет и спросит с изумлением: что за чертовщина, к чему тебе столько кассет, но Мария да Пас остановилась, спросила: ты меня даже не поцелуешь. Конечно, вынужден был ответить смущенный Тертулиано Максимо Афонсо и вытянул губы, намереваясь поцеловать ее в щеку. Но его сдержанность оказалась напрасной, Мария да Пас впилась в его рот долгим, жадным, вбирающим в себя поцелуем и, крепко прижавшись к его телу, стала скользить по нему всем своим телом, будто не существовало разделяющей их одежды. Наконец Мария да Пас ослабила объятие и, задыхаясь, прошептала, не в силах закончить фразу: хоть я и раскаиваюсь, хоть мне и стыдно. Не говори глупостей, попробовал успокоить ее Тертулиано Максимо Афонсо, стараясь выиграть время, что за мысли, этого нам еще не хватало, не надо раскаиваться и стыдиться, выражая свои чувства. Ты прекрасно знаешь, что я хочу сказать, не делай вид, что не понял. Ты вошла, мы поцеловались, все было естественно и нормально. Мы не поцеловались, я поцеловала тебя. Но ведь и я тебя поцеловал. Да, но у тебя не было другого выхода. Ты, как всегда, преувеличиваешь, из всего делаешь драму. Да, ты прав, я преувеличиваю, драматизирую, зачем я пришла сюда, зачем обняла мужчину, который меня разлюбил, мне надо было сразу повернуться и уйти, стыдясь и раскаиваясь, хоть ты из жалости и пытаешься утешить меня. Возможность того, что она сейчас уйдет, хоть и не очень реальная, осветила ярким лучом надежды потаенные закоулки мыслей Тертулиано Максимо Афонсо, но слова, вырвавшиеся у него как бы помимо воли, выразили нечто совсем другое: странно, откуда ты взяла, что я тебя разлюбил. Ты дал мне это понять достаточно ясно, когда мы в последний раз были вместе. Я не говорил, что не люблю тебя. В сердечных делах, в которых ты так мало смыслишь, даже последний тупица поймет то, что осталось невысказанным. Утверждать, что слова, которые мы сейчас анализируем, вырвались у Тертулиано Максимо Афонсо помимо его воли, означало бы упустить из внимания тот факт, что клубок человеческой души состоит – из множества разнообразных нитей и что предназначение некоторых из них, состоящее на первый взгляд в том, чтобы привести собеседника к скрытому в глубине клубка смыслу, на поверку оказывается совершенно иным, противоположным, и собеседник, доверившись такой нитке, теряет искомое направление, оказывается на ложном пути, попадает в тупик, или, как в нашем случае, коварная ниточка служит лишь для того, чтобы отвлечь, запутать собеседника и таким образом смягчить неизбежно приближающийся удар. Когда Тертулиано Максимо Афонсо уверял Марию да Пас, что он никогда не говорил ей, будто разлюбил ее, давая ей понять таким образом, что все еще ее любит, то он делал это только для того, простите за столь примитивный образ, чтобы окутать ее ватой, обложить мягкими подушками, соблазнить иллюзией любви, всеми силами пытаясь удержать ее у двери, ведущей в гостиную. Но Мария да Пас сделала три недостающих шага и вошла, ей не хотелось позволить околдовать себя нежной соловьиной песней, слегка коснувшейся ее слуха, но она не может думать ни о чем другом, она даже готова признать, что ее иронический намек на тупого собеседника был неуместным и несправедливым, и вот она уже с улыбкой поворачивается к Тертулиано Максимо Афонсо, готовая упасть в его объятия и забыть об обидах и жалобах. Однако случаю было угодно, а точнее, оказалось неизбежным, если мы сочтем, что такие соблазнительные понятия, как судьба, рок, фатум, неприемлемы в нашей речи, что в поле зрения Марии да Пас тут же попали включенный телевизор, разбросанные повсюду кассеты, а также их длинный ряд на полу у книжной полки, это было странным и необъяснимым для того, кто, как она, часто бывал здесь и хорошо знал привычки хозяина дома. Для чего тебе столько кассет, спросила она. Они мне нужны как материал для работы, которой я сейчас занимаюсь, ответил Тертулиано Максимо Афонсо, отводя взгляд. Если я не ошибаюсь, твоя работа состоит в том, чтобы преподавать историю, сказала Мария да Пас, а это, она с любопытством рассматривала коробку с фильмом «Параллель террора», не очень-то связано с твоей деятельностью. Я не обязан всю жизнь заниматься только историей. Разумеется, но я удивилась, увидев у тебя столько фильмов, у тебя что, внезапно проснулась страсть к кино, раньше ты интересовался им очень мало. Я же сказал, что готовлю социологическое исследование. Я всего лишь простая банковская служащая, но мой скромный ум говорит мне, что ты лукавишь. Кто, я. Да как тебе такое могло прийти в голову, возмущенно воскликнул Тертулиано Максимо Афонсо. Не надо сердиться, мне просто показалось. Я далеко не идеальный мужчина, но лукавство не принадлежит к числу моих пороков, ты могла бы это уже понять. Прости. Хорошо, прощаю, давай сменим тему разговора. Откровенно говоря, Тертулиано Максимо Афонсо предпочел бы продолжать данную тему, а не переходить к следующей, страшившей его еще более. Мария да Пас устроилась в кресле перед телевизором и сказала: я пришла, чтобы поговорить с тобой, твои кассеты меня не интересуют. Песня соловья исчезла, улетев в стратосферу куда-то под потолок, и стала, как принято было говорить в старину, лишь сладким воспоминанием. Тертулиано Максимо Афонсо имел весьма жалкий вид в халате, тапочках и с небритыми щеками, он чувствовал себя неловко и понимал, что сейчас ему вряд ли удастся вести разговор в резком тоне, употребляя жесткие выражения, необходимые для достижения цели, которую он перед собой поставил, а именно порвать с Марией да Пас, и еще труднее будет ему такой разговор закончить. Он сел на диван, прикрыл ноги полами халата и примирительно начал: моя идея состоит в том. О чем ты говоришь, перебила его Мария да Пас, о нас или о видеофильмах. О нас мы поговорим позже, сейчас я хочу объяснить тебе, какое я провожу исследование. Хорошо, если ты на этом настаиваешь, ответила Мария да Пас, преодолевая нетерпение. Тертулиано Максимо Афонсо старался как можно дольше продлить наступившее молчание, вспоминая слова, которыми ему удалось задурить продавца из магазина видеокассет, и испытывал странные, противоречивые чувства. Он собирался лгать, но ему казалось, что высказанная им ложь имеет шансы стать как бы извращенной формой истины, поскольку его объяснение, являясь вымыслом чистой воды, благодаря повторению сможет приобрести некоторые черты правдоподобия, которое с каждым новым повторением будет усиливаться. Итак, почувствовав себя гораздо увереннее, он начал: мой интерес к фильмам данной кинокомпании, выбранной совершенно произвольно, ты же видишь, они все произведены одной и той же фирмой, вызван идеей, появившейся у меня уже давно и заключающейся в том, чтобы изучить тенденции, намерения, цели, как явные, так и подспудные, скрытые, иными словами, те идеологические знаки, которые производитель фильмов, образ за образом, кадр за кадром, распространяет среди потребителей кинопродукции. А с чего это у тебя вдруг появился такой интерес к фильмам, или идея, как ты выразился, какое это имеет отношение к твоей работе учителя истории, спросила Мария да Пас, не подозревая, что своим вопросом она великодушно подарила Тертулиано Максимо Афонсо ответ, который он, заплутавшись в идеологических дебрях, возможно, не смог бы найти. Очень просто, сказал он с видом величайшего облегчения, которое вполне можно было принять за благодушное удовлетворение хорошего учителя, взглянувшего на себя со стороны в момент передачи своих знаний классу, очень просто, повторил он. В истории, которую мы пишем, изучаем или преподаем, каждая строчка, каждое слово и даже каждая дата пронизаны тем, что мы называем идеологическими знаками, вносимыми более или менее преднамеренно не только в толкование фактов, но и в язык, которым мы их излагаем, то же происходит и в кино, представляющем собой определенный способ рассказывать истории, способ необыкновенно действенный, оказывающий влияние на восприятие исторических событий и подчас даже искажающий их, я повторяю, кино тоже, и причем очень быстро, активно, навязчиво пропагандирует и распространяет сеть идеологических знаков, как правило, ориентированных на достижение определенной цели. Он сделал паузу и прибавил со снисходительной полуулыбкой человека, просящего простить ему излишнюю сухость и сложность, не рассчитанную на столь слабо подготовленную аудиторию: надеюсь, мне удастся выразить свои мысли более доходчиво, когда я изложу их на бумаге. Несмотря на свое более чем оправданное недоверие, Мария да Пас взглянула на него с некоторым уважением, в конце концов, он компетентный профессионал, хорошо образованный преподаватель истории, знающий, о чем говорит, даже выходя за рамки своей специальности, а она только простая банковская служащая среднего уровня, не способная должным образом распознать идеологические знаки, пока ей не объяснят, как они называются и в чем их суть. Однако, слушая рассуждения Тертулиано Максимо Афонсо, она ощутила в его голосе какую-то странную вибрацию, дисгармонию, что-то, напоминавшее звук, издаваемый треснувшей чашкой, когда мы постукиваем по ней пальцем, неужели никто не поможет ей, не объяснит, что такой звук сопровождает обычно наши слова, когда истина, которую мы открыто высказываем, оказывается ложью, которую мы пытаемся скрыть. Однако, видимо, ее все-таки предупредили, или она поняла это из тех самых полуслов, о которых говорилось ранее, иначе не объяснить, почему восхищение внезапно померкло в ее взгляде, уступив место выражению болезненной жалости то ли к себе, то ли к мужчине, сидевшему перед ней. Тертулиано Максимо понял, что его речь оказалась не только бесполезной, но и обидной, есть много способов оскорбить ум и чувства других людей, в данном случае он оказался одним из самых грубых. Мария да Пас пришла сюда не для того, чтобы ей давали объяснения, пусть и самые изощренные, по поводу каких-то нелепых поступков, она пришла, чтобы узнать, какую цену придется ей заплатить за то, чтобы вернуть, если это, конечно, еще возможно, ее маленькое счастье, которое, как ей казалось, было у нее в последние шесть месяцев. Но верно и то, что Тертулиано Максимо Афонсо ни за что на свете не скажет ей так, будто речь идет о чем-то вполне обычном: подумай только, я увидел человека, который является моим точным повторением, он актер, играет в нескольких фильмах из тех, что я смотрел, он ни за что не скажет ей этого, тем более что его слова могли бы быть истолкованы Марией да Пас как еще один обманный маневр, она пришла сюда только для того, чтобы узнать, сколько ей придется заплатить за возвращение счастья, которое, как ей казалось, было у нее в последние шесть месяцев, мы просим простить нас а повторение, но ведь каждый человек имеет право снова и снова говорить о том, что у него болит. Наступило неловкое молчание, теперь должна взять слово Мария да Пас, сказать ему с вызовом: если ты уже закончил свою дурацкую речь об этой ерунде, об идеологических знаках, давай поговорим о нас, но внезапно страх сжал ей горло, страх того, что сейчас одно только самое невинное слово может разбить вдребезги стекло ее хрупкой надежды, и она молчит, она ждет, чтобы начал Тертулиано Максимо Афонсо, а Тертулиано Максимо Афонсо сидит, опустив глаза, и, кажется, занят только разглядыванием бледной полоски кожи, выглядывающей из-под штанины пижамы, но дело в том, что Тертулиано Максимо Афонсо не осмеливается поднять взгляд, боясь, что он скользнет к бумагам, лежащим на письменном столе, там список фильмов с именами актеров, с крестиками, вычеркнутыми строчками и вопросительными знаками, настолько далекими от его злосчастной речи об идеологических знаках, что ему даже кажется, будто ее произнес не он, а кто-то другой. Вопреки тому, что обычно думают, вспомогательные слова, прокладывающие путь к великим драматическим диалогам, обычно бывают очень скромными, незначительными, будничными, кому бы могло прийти в голову, что простой вопрос, хочешь кофе, способен стать введением в горький спор об исчезнувших чувствах или привести к почти недостижимой сладости примирения, Мария да Пас должна была бы ответить с подходящей случаю сухостью: я пришла не для того, чтобы пить кофе, но, заглянув внутрь себя, она вдруг поняла, что пришла именно для того, чтобы пить кофе, и что ее счастье, вы себе только представьте, зависит от чашки кофе. Голосом, которому она хотела придать усталую покорность, но который слегка задрожал от нервного напряжения, она сказала: хочу, и прибавила: но я сама сварю его. Она встала с кресла и вдруг задержалась, проходя мимо Тертулиано Максимо Афонсо, как же нам теперь объяснить то, что произошло, мы соединяем слова, одни слова с другими, с теми, которые уже были использованы ранее, личными местоимениями, наречиями, глаголами, прилагательными, однако, как бы мы ни старались, как бы нам этого ни хотелось, мы всегда остаемся вне чувств, которые простодушно пытаемся описать, как описали бы пейзаж с горами вдали и зарослями кустарника у их подножия, а между тем дух Марии да Пас внезапно приостановил прямолинейное движение ее тела, будто ожидая чего-то, может быть, того, что Тертулиано Максимо Афонсо встанет и обнимет ее или нежно коснется ее руки, и так и произошло, сначала соединились их руки, потом они робко обнялись, она не подставляла ему губы для поцелуя, он не искал их, есть случаи, когда тысячу раз предпочтительней сделать меньше, а не больше, предоставив свободу действия интуиции, она лучше, чем рациональное мышление, сумеет найти истинный путь к счастью последующих мгновений, если, конечно, таковые наступят. Они медленно разомкнули объятие, она слегка улыбнулась, он слегка улыбнулся, но мы-то знаем, что Тертулиано Максимо Афонсо думал совсем о другом, о том, чтобы как можно быстрее убрать с глаз долой компрометирующие бумаги, поэтому он почти что вытолкнул ее в кухню: иди, сделай кофе, а я пока приведу в порядок царящий тут хаос, и тогда произошло невероятное, словно бы не придавая значения вырвавшимся у нее словам или не понимая их глубинного смысла, она вдруг прошептала: хаос – это порядок, который нужно расшифровать. Что, что ты такое сказала, спросил Тертулиано Максимо Афонсо, который уже успел спрятать список. Я сказала, что хаос – это порядок, который нужно расшифровать. Где ты могла прочитать или услышать такую мысль. Нигде, она пришла мне в голову только что, не думаю, что я где-то что-то такое слышала или читала. Но как ты могла сказать такую фразу. А она что, какая-нибудь особенная. Конечно. Не знаю, может быть, такое пришло мне в голову потому, что в банке мы работаем с цифрами, а цифры, когда они перемешаны, перепутаны, могут показаться постороннему человеку хаосом, но в них присутствует скрытый порядок, я думаю, что цифры сами по себе не имеют никакого смысла вне порядка, который мы в них вносим, все дело в том, чтобы такой порядок найти. Но здесь нет цифр. Зато есть хаос, ты же сам сказал. Здесь только несколько разбросанных видеокассет, и ничего больше. Как ничего, а образы, которые скрыты там, в них, их сцепление, составляющее какую-нибудь историю, иначе говоря, порядок, если мы их разъединим, они станут хаосом, соединяя их, мы вносим порядок в хаос, пробираемся сквозь хаос, внося в него определенный порядок. Идеологические знаки, сказал Тертулиано Максимо Афонсо, не вполне уверенный, что подобное упоминание тут кстати. Да, идеологические знаки, если тебе так хочется. Кажется, ты не очень-то мне веришь. Не важно, верю или нет, кто тебя знает, что тебе надо, чего ты добиваешься. Мне никак не понять, как тебе могла прийти в голову такая потрясающая мысль, идея порядка в хаосе, который можно распознать изнутри. Ты хочешь сказать, что все эти месяцы нашего знакомства ты не считал меня достаточно умной, способной порождать идеи. Что ты, речь совсем не о том, ты отнюдь не глупа, и все же. И все же, можешь не заканчивать фразу, я не так умна, как ты, у меня нет высшего образования, я скромная банковская служащая. Не надо иронизировать, я никогда не думал, что ты глупее меня, я только хочу сказать, что тебе в голову пришла замечательная идея. Ты от меня такого не ожидал. Откровенно говоря, нет. В отличие от тебя, я не историк, но мне кажется, что наши далекие предки только после того, как у них начали появляться идеи, сделавшие их умными, стали достаточно умными для того, чтобы порождать идеи. Час от часу не легче, сказал Тертулиано Максимо Афонсо, теперь ты стала сыпать парадоксами. Пока ты еще не превратился от удивления в соляной столп, пойду сварю кофе, улыбнулась Мария да Пас и, уже идя по коридору, ведущему в кухню, добавила: внеси порядок в хаос, Максимо, внеси порядок в хаос. Список с именами был немедленно положен в ящик и заперт на ключ, кассеты убраны в соответствующие коробки, как и фильм «Параллель террора», остававшаяся еще в видеомагнитофоне, никогда еще не удавалось так быстро упорядочить хаос с тех пор, как существует мир. Но опыт подсказывает нам, что всегда остаются какие-то несвязанные концы, бывает, что по дороге проливается молоко, а в сомкнутых рядах воинов образуется опасный прорыв, по отношению к рассматриваемой нами ситуации это означает, что Тертулиано Максимо Афонсо уже понял, что проиграл сражение, даже не начав его. Его глупейшая речь об идеологических знаках и метко нанесенный ею удар, ее фраза о том, что в хаосе существует порядок, поддающийся постижению, изменили ситуацию таким образом, что теперь он совершенно не в состоянии сказать женщине, готовящей в кухне кофе: наши отношения изжили себя, если захочешь, мы можем остаться друзьями, но только друзьями, или: мне очень больно говорить тебе это, но я уже не нахожу в себе прежних чувств, или: было хорошо, было очень хорошо, моя дорогая, но, к сожалению, теперь все кончено, впредь ты будешь жить своей жизнью, а я своей. Тертулиано Максимо Афонсо припоминал все подробности их беседы, пытаясь понять, где его тактика дала сбой, если у него вообще была какая-то тактика, возможно, он позволил себе пойти по линии наименьшего сопротивления и просто следил за изменениями настроения Марии да Пас, будто за очагами пожара, гася их по мере того, как они возникали, и не замечая, что больше всего полыхает прямо под ним. Она с самого начала чувствовала себя более уверенно, чем я, подумал он и ясно увидел причину своего поражения, дело в том, что он был смешон со своими растрепанными волосами, небритой щетиной, стоптанными тапками, мятой пижамой, небрежно запахнутым халатом, важные жизненные решения следует принимать, имея безукоризненный вид, при галстуке и в начищенных ботинках, тогда можно высокомерно сказать с чувством оскорбленного достоинства: если мое присутствие вам неприятно, сеньора, не трудитесь сообщать мне об этом и уйти не оглядываясь, оглядываться очень опасно, того и гляди превратишься в соляной столп и растаешь при первом же дождике. Но теперь Тертулиано Максимо Афонсо должен разрешить другую проблему, для чего ему потребуется огромный такт, дипломатичность, способность маневрировать, которой он до сих пор был лишен, поскольку, как мы видели, инициатива с самого начала находилась в руках Марии да Пас, с того момента, когда она, войдя, бросилась обнимать своего любовника, словно пытаясь удержаться на поверхности, чтобы не пойти на дно. Обо всем этом вспоминал Тертулиано Максимо Афонсо, в душе которого боролись восхищение, неприязнь и опасная нежность. Казалось, она вот-вот утонет, но как стойко она держалась. Главная проблема состояла в том, чтобы ни в коем случае не оставлять Марию да Пас одну в гостиной. Представим себе, что вот она принесла кофе, кстати, почему она так долго возится, кофе можно приготовить за три минуты, сейчас его уже не надо процеживать, представим себе, что они мирно его выпьют, а потом она скажет, скрывая или даже не скрывая своих намерений: приведи себя в порядок, а я пока посмотрю какой-нибудь из твоих фильмов, может быть, найду в нем идеологический знак, и представим себе, что злодейка судьба подсунет ей в образе портье из кабаре или банковского служащего двойника Тертулиано Максимо Афонсо, представим себе, как Мария да Пас закричит: Максимо, Максимо, иди скорей, смотри, актер точь-в-точь как ты, да и санитара тоже можно назвать как угодно, божественным провидением, братом милосердия, добрым самаритянином, но только не идеологическим знаком. К счастью, этого не случится, Мария да Пас принесет кофе, в коридоре уже слышны ее шаги, на подносе стоят две чашки и сахарница, а еще вазочка с печеньем, чтобы побаловать желудок, а потом все произошло так, как Тертулиано Максимо Афонсо и мечтать не смел, они молча выпили кофе, но их молчание было дружеским, а не враждебным, словно молчание хорошо понимающих друг друга супругов, и Тертулиано Максимо Афонсо почувствовал себя наверху блаженства, когда она сказала: пока ты приведешь себя в порядок, я приведу в порядок хаос на кухне, а затем оставлю тебя в покое, не стану мешать твоим занятиям. Какие занятия, не будем больше говорить о них, сказал Тертулиано Максимо Афонсо, стараясь убрать с дороги сей камень преткновения и не отдавая себе отчета в том, что тут же заменяет его другим, который окажется еще трудней сдвинуть с места, как мы вскоре увидим. Поскольку Тертулиано Максимо Афонсо все-таки не хотел рисковать, он побрился, вымылся и оделся в считанные минуты и вошел в кухню, когда Мария да Пас только что кончила мыть посуду. И вот перед нами тихая семейная идиллия, когда мужчина вытирает посуду, а женщина ставит ее на полку, могло быть и наоборот, но по воле судьбы или рока, название сейчас не имеет значения, в какой-то момент произошло то, что произошло. Мария да Пас высоко подняла руки, чтобы поставить на полку какое-то блюдо, и бессознательно, а может быть, совершенно сознательно продемонстрировала свою тонкую талию мужчине, который оказался не в силах побороть искушение. Тертулиано Максимо Афонсо бросил кухонное полотенце и, уронив чашку, которая тут же разбилась вдребезги, обнял Марию да Пас в таком неистовом порыве, что у объективного зрителя не могло оставаться и тени сомнения в том, что сила любовной страсти при этом даже превосходила ту, о которой говорилось вначале. Вопрос, вечный больной вопрос состоит в том, окажется ли сие возвращение любви долговечным или же мы наблюдаем архиизвестное явление свечи, которая, догорая, вдруг вспыхивает высоким и нестерпимо ярким пламенем, нестерпимым потому, что оно последнее, а не потому, что наши глаза отвергают его, совсем наоборот, им бы хотелось завороженно созерцать его как можно дольше. Известная пословица гласит, что между двумя ударами дубины спина радуется, в данном случае, если мы позволим себе выразиться грубо, радуется именно дубина, дело в том, что хотя у нас теперь и нет особенной причины для лирических восторгов, но при виде упоительной радости, при виде наслаждения этих двоих, бросившихся на кровать в страстном порыве, крепко сцепившись ногами и руками, нам хочется почтительно снять шляпу и пожелать, чтобы у них так было всегда, друг с другом или с теми, с кем в будущем сведет их судьба, если вспыхнувшая сейчас ярким пламенем и растопившая их чувства свеча через мгновение навеки погаснет и они, растаявшие было, вновь затвердеют и разойдутся уже навсегда. И телами и мыслями. Тертулиано Максимо Афонсо думает о превратностях жизни, о том, что иногда, чтобы выиграть бой, необходимо потерпеть поражение, как это случилось теперь, когда выиграть, то есть повести разговор так, чтобы он закончился полным и окончательным разрывом, ему не удалось и, видимо, в ближайшем будущем не удастся, данную битву он проиграл, но зато он отвлек Марию да Пас от видеофильмов и воображаемого исследования идеологических знаков, здесь победа осталась за ним. Народная мудрость гласит, что всего не охватишь, так оно и есть, чаша весов нашей жизни постоянно склоняется то к выигрышу, то к проигрышу, проблема состоит в неспособности человека понять и правильно определить, чем он может пожертвовать и что ему необходимо приобрести, именно поэтому мир находится в том состоянии, в котором мы его видим. Мария да Пас тоже думает, но, поскольку она женщина, ее занимают вопросы более простые и существенные, она вспоминает, какой несчастной она себя чувствовала, входя в эту квартиру, уверенная, что покинет ее побежденной и униженной, но случилось то, о чем она и мечтать не смела, и вот она в постели с любимым, сколь многому еще предстоит ей учиться, если она до сих пор еще не поняла, как часто драмы и ссоры заканчиваются и разрешаются именно в постели, и не потому, что занятие сексом является панацеей от всех физических и моральных бед, хотя кое-кто думает именно так, а потому, что, пользуясь слабостью изнуренных любовными утехами тел, дух робко поднимает руку, прося разрешения войти и изложить свои доводы, если они, тела, в состоянии его выслушать. И вот в такие минуты мужчина говорит женщине или женщина говорит мужчине: мы совсем обезумели, какие мы дураки, а собеседник молчит с таинственным видом, если бы он заговорил, то сказал бы: это относится только к тебе, я всегда тебя жду. И хотя в такое трудно поверить, но полное невысказанных слов молчание может спасти то, что мы уже считали потерянным, оно подобно плоту, внезапно выплывающему из тумана по призыву моряков со спасительными веслами, компасом и запасом хлеба. Тертулиано Максимо Афонсо предложил: давай вместе пообедаем, если у тебя нет других планов. Конечно, давай пообедаем. А как твоя мама. Я сказала ей, что мне хочется немножко погулять в одиночестве и я, возможно, не вернусь домой к обеду. Ты это сочинила, чтобы прийти ко мне, так. Не совсем, я решила поговорить с тобой, уже выйдя из дому. Ну что же, мы поговорили. Ты хочешь сказать, спросила Мария да Пас, что у нас все будет как раньше. Конечно. Не очень-то красноречивым был Тертулиано Максимо Афонсо, но он сможет сказать в свое оправдание: я не успел, она бросилась ко мне с объятиями и поцелуями, потом я ее обнял, а потом мы очутились в постели, и тут началось такое. И это помогло, спросил неизвестный голос, которого мы давно не слышали. Не знаю, пожалуй, да. А теперь мы пойдем обедать. И не будете говорить. Говорить о чем. О ваших отношениях. Все уже сказано. Нет, не все. Все. Значит, тут прошли. Прошли. И ты уже не думаешь о разрыве. Там видно будет, оставим дню завтрашнему то, что ему по праву принадлежит. Хорошая философия. Самая лучшая. Знать бы только, что завтрашнему дню принадлежит. Когда он наступит, тогда узнаем. У тебя на все есть ответ. У тебя бы тоже на все был ответ, если бы тебе пришлось столько врать, как мне в последнее время. Значит, вы идете обедать. Идем. Что ж, приятного аппетита, а потом что. Потом я отвезу ее домой и вернусь. И будешь смотреть фильмы, да. Да, буду смотреть фильмы. Желаю удачи, сказал на прощание неизвестный голос. Мария да Пас уже встала, он слышал, как льется вода в ванной, раньше, закончив заниматься любовью, они вместе мылись под душем, но теперь ни он, ни она об этом не подумали, а может быть, подумали, но решили промолчать, есть моменты, когда лучше довольствоваться тем, что имеешь, чтобы не потерять все.

Был уже шестой час вечера, когда Тертулиано Максимо Афонсо вернулся домой. Сколько я потерял времени, думал он, открывая ящик, в который спрятал свой список и решая, с какого фильма начать просмотр, «В обнимку с удачей» или «Ангелы тоже танцуют». Но он так и не вставил их в видеомагнитофон и поэтому никогда не узнает, что его двойник, или, как сказала бы Мария да Пас, актер точь-в-точь как он, играл крупье в первом фильме и учителя танцев во втором. Внезапно он рассердился на себя самого за решение смотреть фильмы в строго хронологическом порядке, начиная с самого старого и кончая самым последним, и подумал, что было бы совсем неплохо внести в данный процесс какое-то разнообразие, покончив с рутиной. Посмотрю-ка я «Богиню сцены», сказал он себе. Не прошло и десяти минут, как появился его двойник, игравший теперь роль театрального импресарио. Тертулиано Максимо Афонсо испытал известное потрясение, очевидно, в жизни этого актера произошли важные перемены, если он играет одну из главных ролей, после того как ему пришлось побывать в течение последних лет и дежурным администратором в гостинице, и кассиром в банке, и санитаром, и портье в кабаре, и полицейским фотографом. Тертулиано Максимо Афонсо не выдержал и со всей возможной скоростью прокрутил пленку до конца, но, вопреки ожиданиям, не нашел в перечне актеров ни одного имени, совпадающего с его списком. Он вернулся к началу и прочитал имена исполнителей главных ролей, на которые вначале по привычке просто не обратил внимания, и вот что он увидел. Актера, исполнявшего роль театрального импресарио в «Богине сцены», зовут Даниел Санта-Клара.

Открытия, сделанные в выходные, являются ничуть не менее достоверными и ценными, чем те, что совершаются в так называемые рабочие дни. И в том и в другом случае автор открытия сообщает о нем своим помощникам, если они вместе с ним оставались на сверхурочную работу, семье, если она рядом, за неимением шампанского можно отметить счастливое событие бокалом игристого, дожидавшегося в холодильнике своего часа, а тем временем принимаются поздравления, записываются данные для получения патента и жизнь продолжается как ни в чем не бывало, доказав еще раз, что вдохновение, талант или просто удача не выбирают, чтобы проявить себя, какого-то определенного дня или места. Чрезвычайно редко человек, совершивший открытие, даже если он живет один и не имеет помощников, не найдет с кем разделить свою радость по поводу того, что ему удалось одарить мир светом нового знания. Еще более редкой, если не единственной, уникальной, является ситуация, в которой находится сейчас Тертулиано Максимо Афонсо, ему не только некому сообщить, что он открыл наконец имя актера, являющегося его копией, но, наоборот, он сделает все возможное, чтобы об этом никто не узнал. Он ни в коем случае не бросится звонить матери, или Марии да Пас, или коллеге-математику, не станет объяснять им, путаясь от возбуждения в словах: я нашел, я нашел, этого типа зовут Даниел Санта-Клара. В его жизни есть тайна, которую он желает тщательно скрывать от других людей, никто не должен даже подозревать о существовании его двойника, его копии. Опасаясь непредвиденных последствий, Тертулиано Максимо Афонсо будет, возможно, всю свою жизнь хранить в абсолютном молчании результаты проведенных им поисков, как их первой фазы, только что счастливо завершившейся, так и тех, которые могут иметь место в дальнейшем. Кроме того, по крайней мере до понедельника он обречен на полное бездействие. Он знает, что интересующего его человека зовут Даниел Санта-Клара, подобно тому, как он знает о существовании звезды Альдебаран, о которой ему неведомо ничего, кроме ее имени. Офис кинокомпании сегодня и завтра закрыт, не стоит даже пытаться позвонить им по телефону, в лучшем случае ответит дежурный охранник, который, скорее всего, скажет, позвоните в понедельник, сегодня мы не работаем. Я думал, что у кинокомпании не бывает ни воскресений, ни праздников, что у них каждый день съемки, особенно весной и летом, чтобы максимально использовать солнечный свет, принялся бы рассуждать Тертулиано Максимо Афонсо, чтобы продлить разговор. Ваш вопрос не ко мне, я всего лишь сотрудник охраны. Хорошая охрана должна быть в курсе всего. Мне за это не платят. Жаль. Вам еще что-то нужно, нетерпеливо поинтересовался бы охранник. Вы не могли бы сообщить, у кого я могу узнать информацию об актерах. Не знаю, я же вам сказал, я сотрудник охраны, позвоните в понедельник, раздраженно повторил бы мужчина, а то и добавил бы грубое словечко, которого вполне заслуживала назойливость его собеседника. Сидя в мягком кресле перед телевизором и глядя на ворох кассет, Тертулиано Максимо Афонсо вынужден был признать: другого выхода нет, придется ждать понедельника. И тут у него свело судорогой желудок, словно от внезапного страха. Спазм быстро прошел, но еще несколько секунд он ощущал неприятную дрожь, похожую на вибрацию струны контрабаса. Это могло быть предупреждением об опасности, и, чтобы отвлечься, он спросил себя, чем бы ему занять остаток выходных дней, конец субботы и все воскресенье, столько пустых часов, может быть, посмотреть оставшиеся фильмы, но из них он вряд ли получит новую ценную информацию, ну, увидит себя в роли, скажем, учителя танцев, пожарника, крупье, а то и карманника или, может быть, архитектора, учителя начальной школы, безработного актера, наглядится на свое лицо, свою фигуру, свои жесты, наслушается своего голоса до полного одурения. Он бы мог позвонить Марии да Пас, попросить ее прийти, если не сегодня, то завтра, но таким образом он связал бы себя своими собственными руками, уважающий себя мужчина не должен прибегать к помощи женщины, с которой он, хоть она этого еще и не знает, намерен расстаться. Тем временем одна мысль, которая и раньше мелькала у него в голове, но была оттеснена другими, более удачливыми, вышла на первый план: если ты обратишься к телефонной книге, сказал он себе, то сможешь узнать его адрес и тебе не придется больше звонить в кинокомпанию, а если тебе захочется, ты сможешь пойти посмотреть улицу и дом, где он живет, приняв, естественно, необходимые меры предосторожности, замаскировавшись, и тут внутри у него снова все сжалось. Этот человек явно не желает понять, как мудры наши чувства, они всегда начеку, завтра они напомнят: мы же тебя предупреждали, но тогда, скорее всего, будет уже слишком поздно. Тертулиано Максимо Афонсо листает телефонную книгу, руки его дрожат, он ищет букву С, немного назад, теперь немного вперед, вот она, наконец. Там указаны три абонента по фамилии Санта-Клара, но ни одного из них не зовут Даниел.

Разочарование оказалось не слишком сильным. Такой трудный поиск не мог так легко закончиться, это было бы просто смешно. Телефонная книга всегда являлась одним из первых инструментов расследования любого частного детектива или сколько-нибудь грамотного участкового полицейского, нечто вроде бумажного микроскопа, способного ввести подозрительную бактерию в поле зрения сыщика, правда и то, что на подобном пути определения личности не миновать шипов и неудач, многие имена повторяются, можно нарваться на бездушный автоответчик или недоверчивое молчание, или услышать столь частый обескураживающий ответ: этот сеньор здесь больше не живет. Первой и логически вполне обоснованной мыслью Тертулиано Максимо Афонсо было предположение, что пресловутый Даниел Санта-Клара не пожелал, чтобы его имя фигурировало в телефонной книге. Так делают некоторые влиятельные личности с высоким социальным положением, это считается защитой священного права на неприкосновенность частной жизни, подобным образом поступают предприниматели, финансисты, известные политики, звезды, планеты, кометы, метеориты кино, гениальные и глубокомысленные писатели, знаменитые футболисты, автогонщики Формулы-1, модели высокой и средней моды, а также и низкой, и, по еще более понятным причинам, преступники из различных криминальных сфер, все они предпочитают тайну анонимности, способную до некоторой степени укрыть их от нездорового любопытства. Особенно это относится к преступникам, даже в том случае, если их деяния принесли им определенную славу, мы никогда не найдем их имен в телефонном ежегоднике. Поскольку Даниел Санта-Клара, судя по всему, не был преступником, а также звездой, хоть и снимался в кино, причина отсутствия его имени в малочисленной группе лиц, носящих ту же фамилию, могла завести в тупик, выход из которого следовало искать путем логического рассуждения. Чем и занимался Тертулиано Максимо Афонсо, пока мы с заслуживающим серьезного порицания легкомыслием разглагольствовали о социальных категориях лиц, пожелавших фигурировать в особом конфиденциальном телефонном списке, являющемся в наши дни чем-то вроде Готского альманаха[3] и служащем для регистрации новых форм знатности в современном обществе. Вывод, к которому пришел Тертулиано Максимо Афонсо, хоть и был вполне очевидным, все же достоин одобрения, ибо он доказывает, что, несмотря на умственное замешательство, мучившее в последнее время нашего преподавателя истории, он еще не потерял способности правильно мыслить. Имени Даниел Санта– Клара в телефонной книге нет, но это не означает, что у киноактера не может быть каких-то связей, например родственных, с кем-то из троих Санта-Клара, в ней представленных. Не исключено, что все они являются членами одной семьи, а также и то, что Даниел Санта-Клара проживает в одной из соответствующих квартир, а телефон, которым он пользуется, записан, скажем, на какого-нибудь покойного дедушку. Если мы вспомним, что в прежние времена детям, чтобы показать им, какая бывает неумолимая связь между ничтожностью причины и серьезностью следствия, рассказывали о сражении, проигранном только потому, что в какой-то момент у одного из коней отлетела подкова, то ход логического рассуждения, приведший Тертулиано Максимо Афонсо к вышеупомянутому выводу, не покажется нам более проблематичным и сомнительным, нежели тот, что содержится в сем поучительном эпизоде из истории войн, в котором виновной за поражение оказалась в конечном счете профессиональная несостоятельность кузнеца побежденного войска. Вопрос в том, какое решение примет теперь Тертулиано Максимо Афонсо. Возможно, тщательно проанализировав сию проблему, он предпочтет осторожную тактику медленного приближения к цели, предполагающую постоянную готовность к отступлению. Тот, кто теперь увидел бы, как он сидит в том самом кресле, в котором вступил в новую фазу своей жизни, сгорбившись, поставив локти на колени и обхватив руками голову, не смог бы себе даже представить ту мучительную работу, что совершается в его мозгу, он, словно шахматный гроссмейстер, обдумывает альтернативные ходы и взвешивает варианты, пытаясь сделать правильный выбор и учесть подстерегающие его опасности. Прошло уже полчаса, а он и не шелохнулся. Могло бы пройти и еще полчаса, но внезапно мы увидели, как он встал, пересел за письменный стол и открыл телефонную книгу на той самой странице. Совершенно ясно, что он принял наконец мужественное решение, с достойной восхищения смелостью отбросив осторожность и решившись на прямую атаку. Он набрал номер первого Санта-Клары и стал ждать. Никто не брал трубку, автоответчика не было. Он набрал второй номер, женский голос ответил: слушаю. Добрый день, уважаемая сеньора, прошу извинить меня за беспокойство, но мне хотелось бы поговорить с сеньором Даниелом Санта-Кларой, мне сказали, что он проживает в этой квартире. Вы ошибаетесь, он здесь не живет и никогда не жил. Но фамилия. Это чистое совпадение. Я думал, может быть, вы из его семьи и могли бы помочь мне найти его. Я его даже не знаю. Кого. Ни его, ни вас. Простите, я не представился. Не надо, мне это неинтересно. Меня, наверное, ввели в заблуждение. Видимо. Спасибо за внимание. Не стоит благодарности. Прощайте, простите за беспокойство. Прощайте. Было бы вполне естественно, если бы после этого разговора, почему-то стоившего ему большого нервного напряжения, он бы немного подождал и пришел в себя, но получилось иначе. В жизни бывают моменты, когда нам вдруг становится все равно, проиграть десятку или сотню, когда нам важнее всего как можно скорей узнать окончательную сумму проигрыша, чтобы потом, если будет возможно, перестать об этом думать. Итак, третий номер был набран без промедления, мужской голос довольно грубо спросил: кто говорит. Тертулиано Максимо Афонсо почувствовал себя так, будто его застали на месте преступления, и пробормотал какое-то имя. Что вам нужно, спросил голос, он оставался недовольным, но, как ни странно, в нем не чувствовалось враждебности, бывают такие люди, которые, кажется, сердиты на все человечество, а на поверку оказывается, что у них золотое сердце. Но в данном случае, по причине необычайной краткости разговора, мы так никогда и не узнаем, сделано ли из сего благородного металла сердце этого персонажа. Тертулиано Максимо Афонсо выразил желание поговорить с сеньором Даниелом Санта-Кларой, мужчина ответил сердитым голосом, что никто с таким именем тут не живет, и разговор на том бы и закончился, вряд ли имело смысл еще раз упоминать о курьезном совпадении фамилий или возможности родственных связей, пытаясь получить искомую информацию, в подобных ситуациях вопросы и ответы обычно все те же: такой-то слушает, такой-то здесь не живет. Но в данном случае появилось нечто непредвиденное, мужчина с грубыми голосовыми связками вдруг вспомнил, что приблизительно неделю назад кто-то уже звонил и задавал тот же вопрос. Но это были не вы, голос совершенно другой, я хорошо различаю голоса. Нет, это был не я, сказал Тертулиано Максимо Афонсо, которому вдруг стало страшно. А кто звонил, мужчина или женщина. Мужчина, разумеется. Да, конечно, мужчина, как же он сам не додумался, ведь как бы сильно ни отличались друг от друга мужские голоса, они еще больше отличаются от женских. Хотя, прибавил его собеседник, в какой-то момент мне показалось, будто он старается говорить измененным голосом. Поблагодарив, как полагается, за оказанное внимание, Тертулиано Максимо Афонсо положил трубку и вновь уставился на три фамилии в телефонной книге. Если какой-то мужчина звонил и спрашивал о Даниеле Санта-Кларе, то, следуя самой элементарной логике, он должен был поступить так же, как сам Тертулиано Максимо Афонсо, то есть набрать все три номера. Тертулиано Максимо Афонсо не знал, естественно, ответил ли ему кто-нибудь из первой квартиры, а немногословная женщина, с которой он говорил, бывшая, видимо, несмотря на нейтральный тон голоса, человеком недобрым, или она просто забыла, или не сочла нужным сообщать о предыдущем звонке, впрочем, возможно, в тот раз трубку взял кто-то другой. Поскольку я живу один, подумал Тертулиано Максимо Афонсо, мне все время кажется, что и другие живут так же. Он был потрясен новостью, что какой-то неизвестный тоже разыскивает Даниела Санта-Клару, он растерялся, как если бы ему необходимо было решить уравнения второй степени, а он вдруг забыл, как решаются уравнения первой степени. Кто бы это мог быть, спрашивал он себя, возможно, какой-нибудь кредитор, да, скорее всего, кредитор, артисты и литераторы обычно ведут беспорядочную жизнь, он, наверное, остался должен в каком-нибудь игорном заведении, и теперь его пытаются заставить платить. Тертулиано Максимо Афонсо где-то читал, что такие долги считаются долгами чести, и, хотя он не понимал, почему им отдается предпочтение перед другими долгами, он безоговорочно принимал данную несправедливость, поскольку к нему самому она не имела никакого отношения. Меня это не касается, думал он раньше. Но теперь ему бы хотелось, чтобы игорные долги не были делом чести, пусть они будут как все остальные долги, которые можно простить и забыть, как в старой молитве Отче наш, выражающей не только просьбу, но и надежду. Чтобы успокоиться, он пошел в кухню, сварил себе кофе и стал его пить, пытаясь подвести некоторые итоги. Надо обязательно позвонить еще раз по первому номеру, тут возможны два варианта, или мне ответят, что не знают человека с таким именем, и на этом дело закончится, или окажется, что он там живет, его позовут к телефону, и тогда я просто повешу трубку, мне важно только узнать его адрес.

Укрепив свой дух столь безупречным логическим рассуждением, закончившимся не менее безупречным выводом, он вернулся в гостиную. Открытая телефонная книга по-прежнему лежала на письменном столе, все три абонента по фамилии Санта-Клара были на месте. Он набрал первый номер и стал ждать. Он продолжал ждать и тогда, когда уже было ясно, что никто не возьмет трубку. Сегодня суббота, подумал он, возможно, они уехали. Он положил трубку, он сделал что мог, его нельзя обвинить в нерешительности или робости. Он посмотрел на часы, давно пора ужинать, но тоскливое воспоминание о мертвенно белых, словно саван, скатертях ближайшего ресторана, о жалких пластиковых цветочках в дешевых вазочках на столах, а главное, угроза нарваться на морского черта заставили его задуматься. В городе с пятимиллионным населением нет недостатка в ресторанах, их, скорее всего, несколько тысяч, и, даже если мы исключим, с одной стороны, шикарные, а с другой – низкопробные, у нас останется широкая возможность выбора, например то симпатичное заведение, где он сегодня обедал с Марией да Пас, но Тертулиано Максимо Афонсо не улыбалась перспектива в одиночестве вернуться туда, где он только что побывал с такой интересной женщиной. Итак, он решил никуда не идти, а поужинать дома чем придется и рано лечь спать. С кровати не пришлось даже снимать покрывало, она была в том же виде, как они оставили ее утром, скомканные простыни, смятые подушки, запах остывшей любви. Он подумал, что надо бы позвонить Марии да Пас, сказать ей что-нибудь приятное с улыбкой, которую она конечно же почувствует, находясь на другом конце провода, их отношениям вот-вот придет конец, но существуют неписаные законы деликатного поведения, которыми не следует пренебрегать, было бы проявлением крайней бесчувственности и даже непростительной грубости вести себя так, будто здесь, в этой квартире, этим утром не свершилось одно из тех благословенных действ, для которых кроме сна предназначено ложе. Надо быть не только мужчиной, но и кавалером. Тертулиано Максимо Афонсо обязательно последовал бы данному правилу, но тут, как ни странно, именно воспоминание о Марии да Пас вернуло его к навязчивой идее последних дней, к настойчивому желанию найти Даниела Санта-Клару. Нулевой результат попыток сделать это при помощи телефона не оставил ему другого выхода, как написать письмо в кинокомпанию, ведь лично он туда явиться не может, слишком велик был риск услышать от сотрудника, у которого он собирался получить информацию: как поживаете, сеньор Санта-Клара. Он мог бы замаскироваться, прибегнув к классическому набору – борода, усы и парик, но в таком виде он выглядел бы смешно и глупо, да и чувствовал бы себя, будто плохой актер в мелодраме прошлого века, благородный отец семейства или негодяй из последнего акта, и потом, он боялся, что жизнь сыграет с ним одну из своих шуточек, на которые она такая мастерица, и усы и борода отвалятся именно в тот момент, когда он станет спрашивать о Даниеле Санта-Кларе, а его собеседник захохочет и закричит, зовя остальных сотрудников: идите скорей, смотрите, умора, ну и розыгрыш, Даниел Санта-Клара спрашивает себя самого. Итак, письмо – это единственный способ, и притом самый надежный, для осуществления его конспиративных планов, но он, естественно, ни в коем случае не должен указывать в нем свое имя и свой адрес. О подобном направлении тактических ходов он думал уже давно, но до сих пор его мысли были столь смутными и неясными, что не являлись мыслями в полном смысле этого слова, скорее речь шла о некоем едва уловимом движении бессвязных обрывков идей, которые только теперь смогли наконец достаточно четко оформиться, поэтому мы и приводим их только здесь. Решение, принятое наконец Тертулиано Максимо Афонсо, поражает умопомрачительной простотой и абсолютной ясностью. Однако здравый смысл придерживается иного мнения, он уже тут и возмущенно спрашивает: как тебе могла прийти в голову такая мысль. Это лучшее и единственно возможное решение, твердо ответил Тертулиано Максимо Афонсо. Может быть, оно и лучшее, может быть, и единственное, но, если хочешь знать мое мнение, писать письмо от имени Марии да Пас и указывать ее адрес бессовестно. Почему бессовестно. Неужели ты сам не понимаешь. Ей будет все равно. Откуда ты знаешь, ты же еще не попросил у нее разрешения. На то имеются свои причины. Причины вполне известные. Мой дорогой, самоуверенность самца, тщеславие соблазнителя, надменность завоевателя. Я, конечно, самец, такова моя половая принадлежность, а вот соблазнителем я никогда не был, тем более завоевателем, если представить себе мою жизнь как книгу, то такие главы в ней просто отсутствуют. Подумаешь. Я никого не завоевываю, это меня завоевывают. А как ты ей объяснишь, для чего тебе надо писать письмо и просить информацию о каком-то актере. Я ей не скажу, что мне нужна информация об актере. А что же ты ей тогда скажешь. Что данное письмо имеет отношение к исследованию, о котором я ей уже говорил. Какому исследованию. Не заставляй меня вновь повторять все это. Ну хорошо, значит, ты считаешь, что тебе достаточно щелкнуть пальцами, и Мария да Пас моментально выполнит любой твой каприз. Я просто попрошу ее об услуге. Ваши отношения зашли в тупик, и ты потерял право просить ее об услугах. Но я не могу подписать письмо моим собственным именем. Почему. Неизвестно, к каким последствиям это может привести в будущем. А почему ты не хочешь подписаться вымышленным именем. Имя может быть и вымышленным, но адрес-то придется указать настоящий. Я продолжаю настаивать, что ты должен немедленно прекратить заниматься дурацкой историей с двойниками, близнецами, копиями. Может быть, и должен, но не могу, это сильней меня. Сдается мне, ты привел в действие страшную разрушительную машину, она уже приближается, она вот-вот на тебя наедет, предупредил его здравый смысл и, поскольку собеседник ничего ему не ответил, ретировался, качая головой, опечаленный результатами разговора. Тертулиано Максимо Афонсо набрал номер телефона Марии да Пас, возможно, трубку возьмет ее мама, и их короткий диалог станет еще одной комедией притворства, гротескной и в то же время не лишенной патетики. Мария да Пас дома, спросит он, я бы хотел поговорить с ней. А кто ее спрашивает. Друг. А как вас зовут. Скажите ей, что с ней хочет поговорить ее друг, она поймет. У моей дочери есть и другие друзья. Не думаю, что их так уж много. Много или мало, у каждого есть имя. Хорошо, скажите, что ее спрашивает Максимо. В течение шести месяцев их романа с Марией да Пас Тертулиано Максимо Афонсо очень редко звонил ей домой, еще реже к телефону подходила ее мать, но в ее словах и ее тоне всегда сквозила подозрительность, а в его словах – плохо скрытое нетерпение, возможно, потому что она знала об их отношениях меньше, чем ей бы хотелось, а его раздражало, что она знает хоть что-то. Все их предыдущие диалоги проходили приблизительно так же, с незначительными вариантами, может быть, они были менее напряженными, чем данный несостоявшийся разговор, несостоявшийся, потому что трубку взяла сама Мария да Пас, но все эти разговоры, как и многие другие, подобные им, могли бы фигурировать в качестве иллюстрации Взаимного Непонимания в книге Человеческих Отношений. Я думала, ты мне не позвонишь, сказала Мария да Пас. Как видишь, ты ошиблась. Твое молчание дало бы мне повод думать, что для тебя сегодняшний день не имел такого значения, как для меня. Он имел значение для нас обоих, но неодинаковое и по разным причинам. У нас нет достаточно точного инструмента, чтобы измерить данные отличия, если они и были. Я тебе все еще нравлюсь, спросила она. Конечно нравишься. Ты не очень-то радостно это говоришь, просто повторяешь мои слова. А почему они не должны устраивать меня, если они устраивают тебя. Потому что от повторения они становятся менее убедительными. Конечно, прими мои поздравления, тебе не откажешь в аналитическом уме и тонкой наблюдательности. Ты бы тоже так думал, если бы читал больше романов. Как я могу читать романы и прочую беллетристику, если у меня не хватает времени и на труды по специальности, по истории, сейчас я, например, штудирую фундаментальное исследование по месопотамским цивилизациям. Знаю, я видела его на твоем ночном столике. Ну вот. И все-таки я не думаю, что ты так уж занят. Если бы ты лучше знала мою жизнь, ты бы этого не сказала. Я бы ее знала, если бы ты мне позволил. Я говорю о своей профессиональной жизни. Думаю, если бы ты прочел какой-нибудь роман, он отнял бы у тебя меньше времени, чем исследование фильмов, сколько их тебе пришлось просмотреть. Тертулиано Максимо Афонсо совершенно не устраивало направление, которое приняла их беседа, она все дальше уклонялась от его цели, заключавшейся в том, чтобы как можно более естественным образом, словно бы невзначай, упомянуть о письме, а сейчас, уже во второй раз за сегодняшний день, словно в игре на быстроту реакции, Мария да Пас вновь подарила ему, поднесла на тарелочке повод для нужного хода. Но надо быть осторожным, как бы она не догадалась, что причиной его звонка был деловой интерес, а не желание поговорить о своих чувствах или хотя бы об удовольствии, которое они получили в постели, раз уж у него не поворачивается язык произнести слово любовь. Да, меня это действительно интересует, но не так сильно, как ты думаешь. Ты можешь ввести в заблуждение кого-нибудь другого, но только не меня, я-то видела тебя растрепанного, небритого, в халате и тапках среди вороха кассет, ты совершенно не был похож на того благоразумного добропорядочного мужчину, которого я до сих пор знала. Я же никого не ждал, сидел дома один, но, раз уж ты об этом заговорила, мне вдруг подумалось, что ты могла бы помочь мне скорее закончить исследование. Надеюсь, ты не собираешься заставить меня смотреть эти фильмы, такого наказания я не заслуживаю. Не беспокойся, я не столь жесток, надо просто написать письмо в кинокомпанию, попросить у них некоторые конкретные данные об организации системы проката, местонахождении кинотеатров, о среднем количестве зрителей на киносеансе, такие сведения мне бы очень пригодились и позволили быстрее сделать нужные выводы. Я не понимаю, какое отношение имеют к этому идеологические знаки, которые ты пытаешься выявить. Прямого отношения не имеют, но кое-что могло бы проясниться, почему бы не попробовать. Тебе виднее. Да, но тут есть одна маленькая проблема. Какая. Мне не хочется писать такое письмо. А почему бы тебе самому не зайти к ним, есть вещи, о которых лучше проговорить лично, я уверена, им будет приятно, что их фильмами интересуется преподаватель истории. В этом-то все и дело, я не хочу смешивать свою профессиональную и научную деятельность с исследованием совершенно из другой области. Почему. Трудно объяснить, возможно, из профессиональной щепетильности. Тогда мне не ясно, как тебе удастся преодолеть трудности, которые ты сам же и создал. А ты не могла бы написать такое письмо. Вот уж несуразная мысль, как же я могу писать о вещах, в которых разбираюсь так же мало, как в китайском языке. Тебе не придется ничего писать, я напишу письмо сам, но, с твоего разрешения, укажу твой адрес, чтобы в случае чего ко мне не приставали со всякими ненужными вопросами. И тогда не пострадает твоя честь, да и достоинство тоже. Не иронизируй, я же сказал, что поступаю так только из щепетильности. Да, понимаю. Ты мне не веришь, да. Верю, не беспокойся. Мария да Пас. Да, слушаю. Ты же знаешь, я люблю тебя. Знаю, когда ты мне это говоришь, а потом начинаю сомневаться, вдруг ты сказал неправду. Не сомневайся, я говорю правду. Ты мне позвонил, чтобы сказать, что любишь меня, или чтобы попросить написать письмо. Идея письма пришла мне в голову только что. Но ты уже и раньше об этом думал, не пытайся ввести меня в заблуждение. Думал, но очень смутно. То есть как, смутно? Да, смутно. Максимо. Я слушаю, дорогая. Я разрешаю тебе написать письмо от моего имени. Я очень тебе благодарен, тебе ведь все равно, это так просто. Жизнь, дорогой Максимо, кое-чему меня научила, я стала понимать, что ничто в ней не просто, и чем проще нам что-то кажется, тем оно оказывается сомнительней. Ты становишься скептиком. Насколько мне известно, скептиком никто не рождается. Значит, ты согласна, чтобы я написал это письмо от твоего имени. Мне придется подписать его, так. Нет, я сам изображу какую-нибудь подпись. Пусть она хоть немного будет напоминать мою. Мне никогда не приходилось заниматься подделкой почерка, но я постараюсь. Смотри, веди себя осторожно, когда кто-то начинает фальшивить, то неизвестно, чем это может закончиться. Фальшивить не совсем подходящее слово, ты, наверное, хотела сказать фальсифицировать. Спасибо за поправку, дорогой Максимо, я хотела употребить такое слово, которое могло бы выразить оба смысла. По-моему, слова, способного выразить оба эти понятия, фальшивить и фальсифицировать, просто не существует. Если существует действие, должно существовать и слово. Все наши слова имеются в словарях. Все словари, вместе взятые, не содержат и половины слов, которые нужны нам, чтобы понимать друг друга. Например. Например, я не знаю, какое слово могло бы выразить то смятение чувств, которое происходит сейчас во мне. Смятение чувств по поводу чего. Не чего, а кого. Меня, что ли. Да, тебя. Надеюсь, они не очень плохие. Там есть все, как в аптеке, но не беспокойся, я не сумею описать их так, как мне хотелось бы. Мы поговорим на эту тему как-нибудь в другой раз. Ты хочешь сказать, что наш сегодняшний разговор закончен. Я такого не говорил, я имел в виду нечто совершенно другое. Да, я не права, прости. Но, откровенно говоря, нам следовало бы поставить здесь точку, между нами возникло очень высокое напряжение, при каждой фразе вылетают искры. Мне этого не хотелось. Мне тоже. Но так вышло. Да, так, тогда давай попрощаемся, как пай-детки, пожелаем друг другу доброй ночи и счастливых снов, до скорого свидания. Позвони мне. Обязательно. Мария да Пас. Да, я слушаю. Я тебя люблю. Ты это уже говорил.

Положив трубку, Тертулиано Максимо Афонсо провел рукой по вспотевшему лбу. Он достиг своей цели и мог чувствовать себя удовлетворенным, но их долгий и трудный диалог, по сути дела, вела она, хоть это и не всегда было явным, он же все время оказывался униженным, в словах, которые они говорили друг другу, на первый взгляд не содержалось ничего, что могло бы его обидеть, но с каждым словом он все более явственно ощущал горький вкус поражения. Он добился своего, победил, но он понимал, что его победа в значительной степени иллюзорна, каждое из его достижений можно рассматривать как чисто механическое следствие тактической уступки противника, наводящего, чтобы его завлечь, золотые мосты, размахивающего праздничными знаменами под звуки барабанов и труб в тех местах, где он мог почувствовать себя окруженным, попавшим в ловушку. Чтобы достичь своей цели, он попытался опутать Марию да Пас сетью расчетливо выстроенных доводов, но на поверку узлы, которыми он намеревался связать ее, ограничили свободу его собственных действий. В течение шести месяцев их романа, не желая поступаться своей свободой, он осмотрительно не пускал Марию да Пас в свою личную жизнь, а теперь, когда он решил разорвать их отношения и ждал только подходящего случая, ему пришлось не только просить у нее помощи, но и делать ее участницей событий, о которых она не могла даже догадываться. Здравый смысл назвал бы его бессовестным обманщиком, но он тут же возразил бы ему, что положение, в котором он сейчас находится, является уникальным, единственным в своем роде, не имеющим прецедентов и, следовательно, лишенным выработанных предшествующей практикой моральных норм, ни один закон не предусматривает неслыханного случая удвоения людей, и поэтому он, Тертулиано Максимо Афонсо, вынужден все время экспериментировать, изобретая тактические ходы, правильные или не очень, способные привести его к цели. Письмо является одним из таких ходов, и если в данном случае ему пришлось злоупотребить доверием женщины, утверждающей, что она его любит, то преступление не столь уж и велико, многие вели себя гораздо хуже, и никто не подвергал их общественному осуждению.

Тертулиано Максимо Афонсо вставил лист бумаги в пишущую машинку и задумался. Надо, чтобы казалось, будто письмо написала почитательница, но при этом не перегнуть палку, поскольку Даниел Санта-Клара отнюдь не является кинозвездой первой величины, прежде всего необходимо выполнить обычный ритуал и попросить портрет с автографом, хотя Тертулиано Максимо Афонсо важнее всего узнать его адрес и его настоящее имя, Даниел Санта-Клара, судя по всему, псевдоним человека, которого, кто его знает, тоже, может быть, зовут Тертулиано. Отправив письмо, нужно будет ждать ответной реакции, тут возможны два варианта, либо ответ с искомой информацией придет от самой кинокомпании, либо она сообщит, что не уполномочена давать подобные сведения и передаст письмо соответствующему актеру. Правильно ли я рассуждаю, спросил себя Тертулиано Максимо Афонсо. Подумав немного, он пришел к выводу, что второй вариант является наименее вероятным, вряд ли обладающее большим профессиональным опытом и уважающее себя предприятие станет обременять своих актеров дополнительной нагрузкой и тратами, связанными с ответом на письма и посылкой фотографий. Хоть бы так случилось, пробормотал он, все провалится, если этот Даниел Санта-Клара лично пришлет ответ Марии да Пас. Ему вдруг представилось, что построенный с таким трудом, миллиметр за миллиметром, карточный домик может сейчас рассыпаться, но административная логика предполагает скорее другой вариант, подумал он, успокаиваясь. Сочинение письма оказалось делом нелегким, соседка с верхнего этажа более часа слышала стук машинки. В какой-то момент зазвонил телефон и звонил долго, настойчиво, но Тертулиано Максимо Афонсо не взял трубку. Наверное, это была Мария да Пас.

Он проснулся поздно. Прошедшая ночь была неспокойной, полной бессвязных отрывочных снов, собрание школьного совета, на которое не явился ни один учитель, коридор, не имевший выхода, кассета, не помещавшаяся в видеомагнитофон, кинозал с черным экраном, где шли черные фильмы, телефонная книга с бесконечно повторяющимся одним и тем же неразборчивым именем, почтовая посылка с какой-то рыбиной, мужчина, тащивший на спине каменную плиту и заявлявший: я аморей, алгебраическое уравнение с человеческими лицами вместо цифр. Единственным сном, который ему удалось более или менее отчетливо вспомнить, была посылка с рыбой, он не мог понять, с какой именно, и, еще не до конца проснувшись, подумал, что это, во всяком случае, не морской черт, он не поместился бы в такой маленький ящик. Он встал с трудом, казалось, его суставы затвердели от непривычно тяжелой работы, пошел в кухню и с жадностью выпил целый стакан воды, будто съел за ужином что-то соленое. Ему хотелось есть, но было лень готовить завтрак. Он вернулся в спальню, надел халат и пошел в гостиную. Письмо в кинокомпанию лежало на письменном столе, это был последний, окончательный вариант из огромного количества черновиков, почти до краев заполнивших корзину для бумаг. Он перечитал письмо и нашел, что оно отвечает его целям, там была не только просьба прислать портрет с автографом актера, но и, как бы между прочим, выражалось желание получить его адрес. В конце письма его отправительница давала понять, и Тертулиано Максимо Афонсо считал это, без ложной скромности, ударным и беспроигрышным стратегическим ходом, что она считает необходимым и своевременным проведение исследования о вкладе второстепенных актеров в развитие действия фильма, вкладе столь же существенном, как вода, несомая маленькими притоками, без которой невозможно образование великих рек. Тертулиано Максимо Афонсо считал, что такая метафорическая и несколько загадочная концовка должна полностью исключить возможность передачи письма соответствующему артисту, который, хоть его имя и фигурирует в последнее время в списке исполнителей главных ролей, продолжает принадлежать к легиону актеров, считающихся низшими, вспомогательными, побочными и являющимися, по мнению производителей фильмов, всего лишь необходимым злом, досадной, обременяющей бюджет излишней нагрузкой. Если Даниел Санта-Клара получит письмо подобного содержания, то он, чего доброго, станет подумывать об увеличении материального и социального вознаграждения за свой труд, за свой вклад притока, снабжающего водой такие реки, как Нил и Амазонка, украшающие собой афиши. А если эта его индивидуальная, на первых порах, акция, эгоистически направленная на улучшение личного благосостояния, будет подхвачена другими и перерастет в массовое движение, тогда вся пирамидальная структура киноиндустрии рухнет, рассыпавшись, как еще один карточный домик, и нам выпадет неслыханный удел, вернее, историческая привилегия стать свидетелями рождения новой революционной концепции и зрелищ и жизни. Но не бойтесь, никакого катаклизма не произойдет. Письмо, подписанное женщиной по имени Мария да Пас, поступит в соответствующий отдел, просматривающий корреспонденцию служащий обратит внимание заведующего на зловещий намек, содержащийся в его последнем абзаце, заведующий незамедлительно сообщит об опасной бумаге своему непосредственному начальству, и в тот же день, прежде чем данный вирус по чьей-то неосторожности смог бы вырваться на свободу, немногие посвященные в это дело сотрудники получат строжайшее указание хранить его в абсолютной тайне, их молчание будет щедро вознаграждено ощутимым увеличением зарплаты и продвижением по служебной лестнице. Останется только решить, что делать с письмом, следует ли удовлетворить просьбу о посылке портрета с автографом и просьбу о сообщении адреса, первая из которых является самой обычной, рутинной, чего не скажешь о второй, может быть, надо просто сделать вид, что такого письма вообще не было или что оно затерялось где-то на почте. Споры в администрации по данному вопросу займут весь следующий день, и не потому, что на сей счет трудно прийти к общему единодушному мнению, но потому, что каждое из возможных последствий подвергнется тщательному всестороннему рассмотрению как плод нездоровой фантазии. Окончательное решение окажется одновременно изощренным и радикальным. Радикальным, ибо по окончании совета письмо сожгут и оно обратится в пепел, после чего собравшиеся администраторы смогут с облегчением вздохнуть, и изощренным, потому что окажутся удовлетворенными обе просьбы отправительницы письма, и обычная и необычная, за что она должна почувствовать себя вдвойне благодарной. В знак глубокой признательности, которую мы испытали, прочитав Ваше письмо, будет сказано в ответном послании, дающем понять, что подобная информация предоставляется только в исключительных случаях. Возможно, эта самая Мария да Пас, получив адрес Даниела Санта-Клары, познакомится с ним и расскажет ему о своей концепции вклада речных притоков применительно к распределению ролей в драматическом искусстве, однако опытом общения давно и хорошо доказано, что сила воздействия устного слова, являясь ничуть не меньшей, чем сила воздействия слова письменного, и даже, особенно на первых порах, способная гораздо быстрее воспламенить, сплотить и поднять массы, обладает более ограниченной исторической перспективой, ибо от частого повторения речь выдыхается и может даже отклониться от первоначально поставленных целей. Именно по данной причине управляющие нами законы являются писаными. К тому же весьма велика вероятность того, что даже если они встретятся, то Даниел Санта-Клара, рассеянно выслушав рассуждения Марии да Пас о притоках, постарается перевести разговор на менее сухой предмет, мы просим прощения за столь вопиющее противоречие, мы ведь говорим о воде и реках, ее несущих.

Тертулиано Максимо Афонсо, положив перед собой одно из писем, которое когда-то прислала ему Мария да Пас, и немного поупражнявшись, чтобы набить руку, как можно старательнее изобразил ее простую, но изящную подпись. Он сделал это исключительно для того, чтобы выполнить ее детское и немного грустное пожелание, а вовсе не потому, что искусная фальсификация могла бы придать большую достоверность документу, который, как мы уже знаем, вскоре исчезнет из нашего мира, став пеплом. Хочется сказать, столько трудов, и все зря. Письмо уже положено в конверт, марка приклеена на нужное место, осталось только выйти на улицу и опустить его в ящик. Сегодня воскресенье, и почтовый фургон не будет забирать корреспонденцию, но Тертулиано Максимо Афонсо стремится как можно скорее избавиться от этого письма. Пока оно здесь, ему кажется, что время остановилось, будто на пустой сцене. Столь же нервное нетерпение испытывает он и при виде разложенных на полу кассет. Он хочет освободить место, уничтожить следы, первый акт закончен, пора менять декорации. Он больше не будет смотреть видеокассеты и тревожно спрашивать себя, играет ли Даниел Санта-Клара в этом фильме, играет ли в том, есть ли у него здесь усы, прямой ли пробор, он перестанет ставить крестики перед фамилиями актеров, время головоломок прошло. И тут он вспомнил о своем первом звонке первому Санта-Кларе из телефонной книги, на который никто не ответил. Попробую позвонить еще раз, подумал он. Если ему ответят и если окажется, что Даниел Санта-Клара живет именно там, то письмо, стоившее ему таких умственных усилий, окажется совершенно ненужным и его можно будет порвать и бросить в корзину, где уже лежат обрывки черновиков, с помощью которых он нашел путь к окончательному варианту. Он чувствовал, что ему нужна передышка, небольшой отдых, хотя бы одна-две недели, пока не придет ответ из кинокомпании, пауза, во время которой он мог бы жить так, будто никогда не видел фильма «Упорный охотник подстрелит дичь», не видел дежурного администратора, но при этом знать, что кажущемуся спокойствию и иллюзорной безмятежности скоро придет конец, в урочный час занавес неумолимо поднимется и начнется второй акт. Но он понимал также, что если сейчас снова туда не позвонит, то уже никогда не сможет отделаться от мысли, что струсил, отступил в поединке, на который его никто не вызывал, в который он ввязался по своей собственной воле. Разыскивать человека по имени Даниел Санта-Клара, который и не подозревает о том, что его кто-то разыскивает, вот та абсурдная ситуация, которую создал Тертулиано Максимо Афонсо, это больше подходит для детективного романа с неизвестным преступником, чем для размеренной жизни учителя истории. Оказавшись перед дилеммой, он заключил соглашение с собой самим: позвоню еще раз, если окажется, что он там живет, я выброшу письмо и подожду, потом решу, буду с ним говорить или нет, а если мне не ответят, то я отправлю письмо и никогда больше не буду туда звонить, и будь что будет. В этот миг чувство голода, которое он испытывал до сих пор, сменилось нервной дрожью в области желудка, но решение уже принято, теперь ни шагу назад. Он набрал номер, раздались гудки, по его лицу медленно потек пот, гудки не прекращались, было ясно, что там никого нет, но Тертулиано Максимо Афонсо бросил вызов судьбе, он предоставляет своему противнику последнюю возможность, он положил трубку только тогда, когда гудки прекратились сами собой, поскольку телефон автоматически отключился. И он почувствовал себя очень спокойно, чего с ним давно не было. Время его отдыха началось, теперь он может пойти в ванную, не торопясь побриться, привести себя в порядок, тщательно одеться, воскресенья обычно бывают такими тоскливыми, скучными, но иногда они приносят удачу. Завтракать уже поздно, час обеда еще не настал, надо как-то провести время, может быть, пойти купить газету, а потом просмотреть конспект завтрашнего урока, а еще прочитать несколько страниц из «Истории месопотамских цивилизаций», и тут где-то в потаенном уголке его памяти вспыхнул свет, и он вспомнил один из своих снов, тот, где человек, тащивший на спине каменную плиту, сказал: я аморей, вот было бы здорово, если бы та плита оказалась знаменитым сводом законов царя Хаммурапи, а не просто камнем, в конце концов, это логично, чтобы историки видели исторические сны, не зря же они изучают историю, а вот того, что каменная плита на спине аморея заставила его вспомнить, что он уже целую неделю не звонил своей матери, не смог бы, пожалуй, объяснить даже самый искушенный толкователь снов, если мы, конечно, полностью исключим то злонамеренное, недостойное и слишком легкое толкование, согласно которому Тертулиано Максимо Афонсо в тайниках своей души и не смея себе в том признаться ощущал свою родительницу тяжелым камнем. Бедная женщина, живет так далеко и так редко получает от него весточку, и при этом относится к сыну очень деликатно, уважительно, вы только подумайте, он преподаватель гимназии, она сама решается позвонить ему лишь в исключительном случае, чтобы не помешать его занятиям, которые намного выше ее понимания, какое-то образование у нее, правда, тоже есть, когда-то в детстве она тоже учила историю, хотя и никак не могла взять в толк, как можно научить кого-то такому предмету. Когда она, сидя за школьной партой, слушала учительницу, рассказывающую о событиях прошлого, ей казалось, что все это выдумки, фантазии, и если такое дозволено учительнице, то может быть дозволено и ей, иногда она ловила себя на том, что фантазирует по поводу своей собственной жизни. То, что события прошлого изложены в книгах, не могло изменить ее мнения, это все фантазии людей, их написавших, она не видела большой разницы между историческими сочинениями и романами. Мама Тертулиано Максимо Афонсо, чье имя, Каролина, и фамилия, Максимо, наконец-то появились в нашем повествовании, была прилежной читательницей романов. И поэтому она знает, что телефон может зазвонить после долгого, мучительного ожидания, когда уже потеряна всякая надежда, но сейчас до этого еще не дошло, не успела она подумать: когда же мне позвонит мой сын, и вот она уже слышит его голос. Добрый день, моя уважаемая сеньора матушка, как вы поживаете. Хорошо, как обычно, а ты. Я тоже. У тебя было много работы в школе. Как всегда, письменные контрольные, устные ответы, учительские собрания. А когда в этом году заканчиваются занятия. Через две недели, потом еще неделю я буду принимать экзамены. Значит, не пройдет и месяца, как ты приедешь ко мне. Конечно, но только дня на три-четыре. Почему так мало. Мне надо завершить одно дело, придется похлопотать. Какое дело, какие хлопоты, ведь школа закроется на каникулы, а каникулы существуют для того, чтобы люди отдыхали. Не беспокойтесь, я отдохну, но мне надо еще кое-чем заняться. А это что-то серьезное. Думаю, да. Я не понимаю, это действительно серьезно или ты только так думаешь. Я просто неточно выразился. Это связано с твоей приятельницей, Марией да Пас. И с ней тоже, в какой-то степени. Ты напоминаешь одного персонажа из книги, которую я теперь читаю, там есть женщина, она тоже на все вопросы всегда отвечает вопросом. Однако в нашем разговоре вопросы задает только мама. С моей стороны прозвучал один-единственный вопрос, как вы поживаете. Но ты говоришь как-то уклончиво, даже не знаю насколько, раньше у тебя не было от меня тайн. Не сердитесь, мама. Я не сержусь, но мне странно, почему ты не приедешь сразу после начала каникул, прежде такого не случалось. Потом я все расскажу. Ты собираешься совершить путешествие. Опять вопрос. Да или нет. Если бы собирался, не стал бы скрывать. Ты сказал, что к твоим делам имеет отношение Мария да Пас. Особенного отношения не имеет, вы меня не так поняли. Ты снова хочешь жениться. Что за идея, мама. Ты, может быть, должен. Теперь люди женятся очень редко, как вы, наверное, знаете из романов. Я не настолько глупа и понимаю, в каком мире живу, но я считаю, что ты не имеешь права подавать девушке напрасные надежды. Я не обещал ей жениться или хотя бы жить вместе. Ты не знаешь женщин, для нее отношения, которые продолжаются уже шесть месяцев, это как обещание. Согласен, я не знаю женщин вашего времени. И плохо знаешь женщин своего времени. Возможно, у меня не очень большой опыт, я всего один раз женился и один раз развелся, прочее не считается. Но у тебя есть Мария да Пас. Ну и что. Ты даже не понимаешь, как ты жесток. Жесток, какое высокопарное слово. Знаю, звучит как в дешевом романе, но есть много видов жестокости, иной раз она прикидывается равнодушием или легкомыслием, смотри, не принятое вовремя решение может стать орудием психологической агрессии. Я всегда знал, что моя мама хороший психолог, но не думал, что до такой степени. Психологии я не знаю, никогда ею не занималась, а вот в людях я немного разбираюсь. Мы поговорим об этом, когда я приеду. Не заставляй меня ждать слишком долго, теперь у меня не будет ни одного спокойного дня. Не надо принимать все это так близко к сердцу, в нашем мире в конце концов все находит свое решение. Иногда самое худшее. Такого не случится. Будем надеяться. Целую вас, мама. А я тебя, сынок, береги себя. Хорошо. Тревога матери и следа не оставила от лучезарного настроения, в которое пришел Тертулиано Максимо Афонсо после звонка к не оказавшемуся дома Санта-Кларе. Говорить ей о серьезных делах, которыми он должен заняться после начала каникул, было непростительной ошибкой. Правда, потом разговор перешел на его отношения с Марией да Пас, но слова его матери: иногда самое худшее, когда он сказал, чтобы ее успокоить, что в нашем мире все в конце концов находит свое решение, казались ему теперь фатальным прорицанием бед, как если бы на месте его матери, сеньоры по имени Каролина, на другом конце провода находилась Сивилла или Кассандра, предупреждающая его: ты еще можешь остановиться. В какой-то момент ему захотелось сесть в машину, проделать пятичасовой путь до маленького города, где живет его мать, рассказать ей все и вернуться с легкой душой, очищенной от болезненных миазмов, к своей работе преподавателя истории, который очень мало интересуется кино, перевернуть эту странную страницу своей жизни и даже, может быть, серьезно подумать о женитьбе на Марии да Пас. Les jeux sont faits, rien ne va plus,[4] сказал вслух Тертулиано Максимо Афонсо, он ни разу в своей жизни не был ни в одном игорном заведении, но когда-то прочитал несколько знаменитых романов так называемой Прекрасной эпохи. Он положил письмо, адресованное кинокомпании, в карман пиджака и вышел. Он забудет опустить его в почтовый ящик, пообедает где-нибудь в городе и вернется домой, чтобы до последней капли испить горечь этого воскресного вечера.

Следующий день Тертулиано Максимо Афонсо начал с того, что сложил все ненужные ему видеофильмы в два пакета, чтобы вернуть их в магазин. Потом собрал остальные, связал их бечевкой, спрятал в шкаф в спальне и запер на ключ. Он методично порвал листки с записанными на них именами актеров, а также черновики послания, забытого им в кармане пиджака, сему документу предстояло подождать еще несколько минут, прежде чем сделать первый шаг к адресату, и, словно преступник, стремящийся уничтожить свои отпечатки пальцев, он протер в кабинете влажной тряпкой всю мебель, которой касался в последние дни. Оказались стертыми также следы, оставленные Марией да Пас, но он не подумал об этом. Знаки присутствия, от которых ему хотелось избавиться, принадлежали не ему и не Марии да Пас, а образу, столь беспощадно вырвавшему его из сна в ту первую ночь. Мы напрасно стали бы объяснять ему, что этот образ существовал только в его мозгу и был, по всей вероятности, порождением какого-нибудь забытого сна, кошмара, причиной которого могло оказаться съеденное накануне неудобоваримое тушеное мясо, не стоило также пытаться логически доказывать, что, даже если мы признаем возможность материализации во внешнем мире некоторых наших мыслей, мы все равно должны будем понять, что кинообраз дежурного администратора не способен оставить в квартире отпечатки своих пальцев. Потоки плазмы тоже не оставляют потных следов. Закончив эту работу, Тертулиано Максимо Афонсо оделся, взял свой учительский портфель и два пакета и вышел. На лестнице он встретил соседку с третьего этажа, она спросила, не надо ли ему помочь, он отказался: нет, сеньора, большое спасибо, и в свою очередь поинтересовался, как она провела выходные, она ответила: так себе, как всегда, и прибавила, что слышала, как он печатал на машинке. Тертулиано Максимо Афонсо сказал, что рано или поздно соберется и купит компьютер, от него, по крайней мере, нет шума, соседка возразила, что машинка ей не мешает, наоборот, ей даже приятно, она не чувствует себя такой одинокой. Поскольку понедельник был днем уборки, соседка спросила, не вернется ли он домой до обеда, он ответил, что нет, он пообедает в школе и придет только вечером. Они попрощались, и Тертулиано Максимо Афонсо, понимая, что соседка пожалела его, увидев, как неловко он тащит портфель и два пакета, стал очень осторожно спускаться по лестнице, внимательно глядя себе под ноги, не споткнуться бы и не упасть, тогда он просто умрет от стыда. Машина стояла за почтовым ящиком. Он положил пакеты в багажник, вернулся и вынул из кармана письмо. Какой-то пробегавший мимо мальчишка нечаянно толкнул его, и письмо упало на тротуар. Мальчик остановился и извинился, но, видимо опасаясь, что его станут бранить или накажут, повел себя не совсем так, как полагается, не поднял и не вернул письмо. Тертулиано Максимо Афонсо сделал ему рукой дружеский знак, давая понять, что принимает извинение и прощает остальное, и наклонился, чтобы подобрать письмо. Он подумал, что мог бы бросить вызов самому себе, оставить письмо там, куда оно упало, и вручить судьбу их обоих, и свою и письма, случаю. Возможно, первый же прохожий поднимет потерянное письмо и, увидев, что на него наклеена марка, опустит его в почтовый ящик или откроет, чтобы посмотреть, что там внутри, и, прочитав, выбросит, не исключено также, что первый прохожий не заметит письма и наступит на него, и в течение дня многие люди будут топтать его, пока наконец кто-то не отшвырнет мятый и грязный комок носком ботинка на обочину, откуда его потом выметет уборщик. Но пари не состоялось, письмо было поднято и опущено в почтовый ящик, колесо фортуны наконец-то пришло в движение. Теперь Тертулиано Максимо Афонсо поедет в магазин видеокассет, проверит вместе с продавцом фильмы, принесенные в пакетах, заплатит за них, а также за те, которые он оставил дома, и, возможно, скажет себе, что он больше не зайдет сюда никогда в жизни. Искушенного в коммерции продавца, к большому облегчению Тертулиано Максимо Афонсо, не было, его обслуживала неопытная девушка, поэтому вся процедура заняла больше времени, и, кстати, очень пригодилась способность клиента считать в уме, когда пришло время окончательного расчета. Продавщица спросила, не желает ли он еще что-нибудь купить или взять напрокат, он ответил, что нет, он уже закончил исследование, он сказал это, забыв, что девушки не было в магазине, когда он произносил свою знаменитую речь об идеологических знаках, присутствующих в каждом киноповествовании, в том числе и в великих шедеврах седьмого искусства, но особенно в массовой продукции категорий «Б» или «В», в фильмах, которые обычно не принимаются всерьез, по каковой причине именно в них упомянутые знаки оказываются наиболее действенными, захватывающими врасплох ничего не подозревающего зрителя. Магазин показался ему более тесным, чем когда он пришел сюда в первый раз, около недели назад, за это время его жизнь изменилась невероятным образом, сейчас ему казалось, будто он витает в каких-то туманных сферах, где-то между небом и адом, и он недоуменно спрашивал себя, откуда и куда он идет, ибо, согласно расхожему мнению, одно дело, когда душа возносится на небеса из ада, и совершенно другое, когда ее сбрасывают с небес в ад. Он уже вел машину в направлении школы, когда сии эсхатологические рассуждения были вытеснены из его мыслей аналогией совершенно иного порядка, заимствованной из естественных наук, раздел энтомология, заставившей его посмотреть на себя как на куколку бабочки, находящейся в состоянии глубокого сна в таинственном процессе метаморфоза. Несмотря на плохое настроение, которое было у него сегодня с того момента, как он встал с постели, он улыбнулся такому сравнению, подумав, что, войдя в какое-то состояние в качестве гусеницы, он имеет шансы вылететь из него бабочкой. Стать бабочкой, только этого мне не хватало, пробормотал он. Он припарковал машину возле школы и взглянул на часы, у него еще есть время выпить кофе и просмотреть газеты, если будут свободные. Он знал, что пренебрег подготовкой к урокам, но это искупится опытом, ему и раньше приходилось импровизировать, и никто ничего не заметил. Но есть нечто, чего он никогда не делал и теперь не сделает: войдя в класс, он не обрушит на ни в чем не повинных детей свое настроение. Сегодня должен быть опрос. Но это было бы нечестно, это было бы злоупотреблением властью со стороны того, кто, являясь хозяином положения и держа в руке нож, орудует им как хочет, изменяя толщину ломтя сыра по своему капризу, в зависимости от своих предпочтений. Войдя в учительскую, он увидел на стенде несколько свободных газет, но, чтобы добраться до них, ему пришлось бы обойти стол, за которым пили кофе и разговаривали трое его коллег. Просто пройти мимо них было не совсем вежливо, тем более что там сидел и его друг, математик, который столько для него сделал. Остальные двое были пожилая учительница литературы и молодой учитель естествознания, с кем у Тертулиано Максимо Афонсо никогда не было особенно близких отношений. Он поздоровался, попросил разрешения составить им компанию и, не дожидаясь ответа, подвинул стул и сел. Человеку, мало знакомому с местными обычаями, это, пожалуй, могло бы показаться проявлением невоспитанности, но у них в учительской сложились такие простые и естественные отношения между людьми, основанные на всеобщем молчаливом соглашении, что никому не пришло бы в голову отрицательно ответить на его вопрос, все бы хором выразили свое согласие, кто-то искренне, а кто-то не очень. Единственным деликатным обстоятельством, могущим создать определенное напряжение между собеседниками и вновь пришедшим, могла бы стать сугубая конфиденциальность обсуждаемого предмета, но эта проблема разрешалась другим вопросом, по сути своей чисто риторическим: я вам не помешаю, на который существовал только один приемлемый в обществе ответ: нисколько, присоединяйтесь к нам. Сказать вновь прибывшему, хотя бы и очень вежливо: да, сеньор, помешаете, лучше сядьте в другое место, было абсолютно недопустимо, это бы серьезно нарушило и поставило под угрозу традиционно сложившиеся в данной группе людей отношения. Тертулиано Максимо Афонсо принес себе кофе и спросил: что новенького. Вас интересуют новости внутренние или внешние, ответил вопросом на вопрос математик. Для внутренних слишком рано, я имею в виду внешние, сегодня я еще не читал газет. Все войны, которые шли вчера, продолжаются сегодня, сказала преподавательница литературы. Не следует забывать также о большой вероятности и даже неизбежности того, что вот-вот начнется еще одна, прибавил учитель естествознания, будто у него существовала договоренность на этот счет. А вы, как вы провели этот конец недели, поинтересовался преподаватель математики. Очень спокойно, я почти все время читал книгу, о которой, по-моему, уже говорил, о месопотамских цивилизациях, главу, повествующую об амореях, весьма познавательно. А я ходил с женой в кино. Ах, произнес Тертулиано Максимо Афонсо, отводя взгляд. Наш коллега не большой любитель фильмов, пояснил преподаватель математики остальным. Я никогда не утверждал, что не люблю кино, я только говорил и готов повторить, что предпочитаю книги. Мой дорогой, не надо придавать этому такого значения, не надо сразу набычиваться, вы же знаете, я порекомендовал вам посмотреть тот фильм из самых лучших побуждений. А что означает слово набычиваться, спросила учительница литературы, отчасти из любопытства, отчасти чтобы подлить масла в огонь. Набычиваться, ответил математик, значит раздражаться, сердиться, дуться, пожалуй, точнее всего передает этот смысл именно глагол дуться. А почему, по вашему мнению, глагол дуться передает этот смысл точнее, чем раздражаться или сердиться, спросил учитель естествознания, Я высказал только свое личное мнение, основанное на моих детских воспоминаниях, когда моя мама бранила или наказывала меня за какую-нибудь шалость, я мрачнел и переставал разговаривать, мог молчать часами, и тогда она говорила, что я дуюсь. Или что вы набычились. Именно. А у нас дома, когда я была маленькой, сказала учительница литературы, в таких случаях прибегали к другой метафоре. Какой. Скажем, ослиной. Почему ослиной. Говорили: не привязывай осла, вы напрасно стали бы искать это выражение в словарях, его там нет, я думаю, его употребляли только в нашей семье.

Все засмеялись, кроме Тертулиано Максимо Афонсо, который криво улыбнулся и пояснил: думаю, так говорят не только в вашей семье, мы тоже употребляли данное выражение. Все снова засмеялись, и мир был восстановлен. Преподавательница литературы и учитель естествознания встали, сказав на прощание: скоро увидимся, возможно, у них были занятия далеко от учительской, где-нибудь наверху, у историка и математика оставалось еще несколько минут, чтобы закончить разговор. У вас слишком мрачное выражение лица для человека, который, по его словам, провел два дня за чтением книг по истории, заметил коллега-математик. Вам показалось, у меня нет никаких причин быть мрачным, я плохо выгляжу, потому что мало спал. Можете объяснять это как вам угодно, но, уверяю вас, с тех пор, как вы посмотрели тот фильм, вы производите впечатление совершенно другого человека. Что вы имеете в виду. Только то, что я уже говорил, по-моему, вы изменились. Нет, я все тот же. Конечно. В последнее время я действительно несколько озабочен, у меня осложнения личного порядка, такое может случиться с каждым, но это не означает, что я стал другим человеком. А я и не говорю, будто вы стали другим, я нисколько не сомневаюсь в том, что вас по-прежнему зовут Тертулиано Максимо Афонсо и что вы работаете учителем истории в нашей школе. Тогда я не понимаю, почему вы утверждаете, что я стал другим. Это произошло после того, как вы посмотрели фильм. Не будем говорить о фильме, вы ведь знаете мое к нему отношение. Хорошо, не будем. Я все тот же. Несомненно. Вы, наверное, помните, у меня ведь была депрессия, маразм, как вы изволили ее называть. Именно. К таким вещам надо отнестись с пониманием. Я отношусь к вам с пониманием и уважаю вас, как вам хорошо известно, но сейчас мы говорим о другом. Я все тот же человек, что и раньше. Теперь на этом настаиваете вы. Да, как я вам уже говорил несколько дней назад, я живу в состоянии постоянного нервного напряжения, что не может не отражаться на моем лице и на моем поведении. Согласен. Но это отнюдь не означает, что я настолько изменился и морально, и физически, чтобы казаться другим человеком. Я только имел в виду, что вы по-другому выглядите, я не говорил, что вы кажетесь другим человеком. Разница между этими утверждениями очень невелика. Наша коллега, преподавательница литературы, наоборот, сказала бы, что разница тут огромная, а она-то разбирается в таких вещах, я думаю, что в том, что касается тонкостей и оттенков, литература является почти такой же точной наукой, как математика. Я всего лишь занимаюсь историей, в которой тонкостей и оттенков просто не существует. Они бы существовали, если бы история могла быть, скажем, точной копией реальной жизни. Вы меня удивляете, прежде я не замечал у вас склонности к риторическим штампам. Вы правы, следовало сказать, что история могла бы быть не копией жизни, а одним из возможных отражений, очень похожим, но не тождественным. Тертулиано Максимо Афонсо снова отвел глаза, но тут же неимоверным усилием воли опять заставил себя посмотреть на коллегу, как бы желая прочесть, что скрывается за внешней бесстрастностью его лица. Математик стойко выдержал его взгляд, будто все это не имело никакого особенного значения, а потом с улыбкой, в которой содержалось столько же иронии, сколько искренней благожелательности, сказал: не исключено, что я еще раз посмотрю комедию «Упорный охотник», может быть, открою в ней что-то такое, что поможет мне понять, почему вы ходите сам не свой, сдается мне, что именно там кроется корень зла. Тертулиано Максимо Афонсо содрогнулся, но, несмотря на замешательство и панику, ему удалось вполне любезно ответить: не трудитесь, я хожу сам не свой, как вы изволили выразиться, по той простой причине, что не знаю, как мне прекратить отношения, которые зашли в тупик, как мне выпутаться, если вы когда-нибудь были в такой ситуации, то вам известно, что при этом чувствует человек, а теперь мне пора на урок, я уже опаздываю. Если вы не возражаете, то, хотя история данного места знает как минимум один опасный случай, я провожу вас до угла коридора, сказал математик, но я торжественно обещаю вам, что не совершу больше такой неосторожности и не положу руку вам на плечо. Раз на раз не приходится, возможно, сегодня мне было бы все равно. Но я не хочу рисковать, вы и так заряжены до предела. Оба рассмеялись, учитель математики от души, а Тертулиано Максимо Афонсо через силу, в его ушах все еще звучали слова, ввергшие его в панику, самая страшная из угроз, существовавшая для него в ту минуту. На углу коридора они расстались, и каждый пошел своим путем. Появление в классе преподавателя истории лишило учеников приятной иллюзии, порожденной его опозданием надежды на то, что сегодня урока не будет. Еще до того как сесть, Тертулиано Максимо Афонсо объявил, что через три дня, в ближайший четверг, им предстоит написать еще одну, последнюю в этом учебном году, письменную работу, которая будет иметь решающее значение для выведения итоговых оценок. Тем более что в последние две недели до конца занятий я не собираюсь устраивать вам устных опросов, этот и два следующих урока мы посвятим повторению пройденного материала, чтобы освежить его в памяти перед экзаменом. Его речь была встречена с радостью даже самыми невозмутимыми учениками, слава богу. Тертулиано не стремится пролить больше крови, чем крайне необходимо. Теперь все их внимание будет направлено на то, чтобы попытаться определить, какие разделы учитель станет излагать с наибольшим энтузиазмом, ибо человек обладает способностью логического анализа степени интенсивности, и учитель, не отдавая себе в этом отчета, совершенно бессознательно мог бы подсказать им, какие именно темы войдут в письменную контрольную. Если верно, что ни одно человеческое существо, включая людей, достигших весьма преклонного возраста, не может обходиться без иллюзий, представляющих собой странную психическую болезнь, необходимую для нормальной жизни, что же тогда говорить об этих девочках и мальчиках, потеряв иллюзию несостоявшегося урока, они начинают теперь питать другую надежду, столь же проблематичную, состоящую в том, что письменная работа, ожидающая их в четверг, станет для каждого из них в отдельности и для всех вместе золотым мостом, по которому они победно войдут в следующий учебный год. Урок уже заканчивался, когда в класс, предварительно постучав в дверь, вошел служитель, чтобы сообщить сеньору преподавателю Тертулиано Максимо Афонсо, что синьор директор просит оказать ему любезность и зайти в его кабинет, как только он сможет. Объяснение, в котором речь шла о каком-то трактате, было скомкано и закончено менее чем за две минуты, Тертулиано Максимо Афонсо даже счел нужным оправдаться перед учениками: не беспокойтесь, данная тема не войдет в контрольную. Дети обменялись понимающими заговорщическими взглядами, говорившими, что их предположение по поводу эмоциональной оценки интенсивности изложения материала полностью подтвердилось, в данном случае тон, которым были произнесены слова, играл более важную роль, чем их значение. Редко какой урок заканчивается в такой атмосфере всеобщего довольства и согласия.

Тертулиано Максимо Афонсо сложил свои бумаги в портфель и вышел. Коридоры быстро заполнялись учениками, они уже говорили на темы, не имевшие никакого отношения к предметам, которым их только что обучали, тут и там какой-нибудь учитель старался незаметно перебраться через это море голов, избегая рифов и других препятствий, неожиданно возникавших на его пути к тихой гавани, спасительному порту учительской. Тертулиано Максимо Афонсо направился в ту часть школьного здания, где находился кабинет директора, он посторонился, пропуская неожиданно возникшую перед ним учительницу литературы, которая сказала, беря его за рукав: нам так не хватает хорошего словаря фразеологизмов. Но их стремятся учитывать все имеющиеся толковые словари, напомнил ей историк. Да, но они делают это бессистемно, не ставя перед собой задачу охватить их во всей полноте и проанализировать каждый из них, так, например, недостаточно просто привести выражение «не привязывай осла» и объяснить, что оно означает, надо выявить в составляющих его элементах прямые и косвенные аналогии с тем состоянием духа, которое оно характеризует. Вы совершенно правы, ответил преподаватель истории, чтобы доставить ей удовольствие, потому что данная тема мало его интересовала, н оя прошу меня извинить, я должен идти, меня вызывает директор. Идите, идите, заставлять Бога ждать тяжкий грех. Через три минуты Тертулиано Максимо Афонсо уже стучал в дверь кабинета, он вошел, когда загорелся зеленый свет, поздоровался, выслушал ответное приветствие, сел по приглашению директора и стал ждать. Сейчас он не ощущал здесь никакого чужеродного присутствия, астрального или какого-либо еще. Директор отодвинул в сторону бумаги, лежавшие перед ним на столе, и с улыбкой сказал: я много размышлял над нашей последней беседой и пришел к определенному выводу. Какому, сеньор директор. Я хочу попросить вас за время каникул сделать одну работу. Какую. Вы, конечно, можете возразить, что каникулы существуют для отдыха и что не следует требовать от учителя, чтобы он занимался школьными делами после окончания учебного года. Вы прекрасно знаете, сеньор директор, что я бы вам такого не сказал. Вы бы дали мне это понять как-нибудь по-другому. Но я еще никак не высказался по данному поводу и прошу вас изложить ваши идеи. Думаю, мы могли бы попытаться убедить министра, но не требуя полной перестройки программы, не ставя ее, так сказать, с ног на голову, наш министр никогда не отличался особой революционностью, но мы могли бы продумать, подготовить и провести на практике небольшой эксперимент, пилотный проект, ограниченный на первых порах только одной школой и небольшим количеством учеников, желательно добровольцев, в рамках данного эксперимента исторический материал излагался бы в обратном порядке, от современности к прошлому, а не от прошлого к современности, в соответствии с идеей, которую вы все время выдвигаете и в полезности которой вам удалось меня убедить. А в чем конкретно состоит работа, которую я должен делать, поинтересовался Тертулиано Максимо Афонсо. Я бы попросил вас подготовить обоснованное предложение для министерства. Меня, сеньор директор. Не хочу вам льстить, но я не вижу в нашей школе другого преподавателя, способного это сделать, судя по всему, вы хорошо обдумали данную проблему, у вас имеются на сей счет четкие мысли, и мне было бы очень приятно, если бы вы согласились, я говорю совершенно искренне, и, разумеется, выполненная вами работа была бы достойным образом вознаграждена, мы бы нашли в нашем бюджете соответствующие ресурсы. Сомневаюсь, чтобы мои идеи, и в качественном и в количественном отношении, как вам хорошо известно, количество тоже имеет значение, могли бы удовлетворить министра, которого вы, сеньор директор, знаете намного лучше, чем я. Ох, я его слишком хорошо знаю. Итак. Итак, я повторяю, и простите мне такую настойчивость, но это было бы для нас прекрасным поводом заявить о себе как о школе, способной порождать передовые идеи. Даже если они отвергнут наше предложение. Может быть, и отвергнут, может быть, положат под сукно, сдадут в архив, но оно там останется, и наступит день, когда кто-нибудь о нем вспомнит. А мы будем ждать этого дня, так. Потом мы могли бы пригласить и другие школы принять участие в нашем проекте, организовать обсуждения, конференции, привлечь средства массовой информации. Пока генеральный директор не заставит нас замолчать. Мне очень жаль, что вы отнеслись к моей просьбе безо всякого восторга. Откровенно говоря, сеньор директор, в нашем мире мало что способно привести меня в восторг, но дело даже не в этом, а в том, что я совершенно не знаю, что принесут мне приближающиеся каникулы. Я вас не понимаю. Мне предстоит заняться улаживанием некоторых трудностей, возникших в последнее время в моей жизни, и, боюсь, у меня не будет ни времени, ни душевных сил, чтобы заняться работой, требующей полной отдачи. В таком случае, я больше не настаиваю. Разрешите мне еще немного подумать, сеньор директор, всего несколько дней, к концу недели я дам вам окончательный ответ. Могу я надеяться, что он окажется положительным. Возможно, сеньор директор, но я не обещаю. Вы, кажется, серьезно обеспокоены, желаю вам как можно успешнее разрешить все ваши проблемы. Хотелось бы. Как прошел урок. Неплохо, класс работает. Замечательно. В четверг я проведу с ними письменную контрольную. А в пятницу я буду ждать ответа. Да. Обдумайте все это как следует. Обдумаю. Мне кажется, излишне говорить вам, кому я собираюсь доверить руководство пилотным проектом. Спасибо, сеньор директор. Тертулиано Максимо Афонсо спустился в учительскую, намереваясь посмотреть газеты в ожидании обеда. Но вскоре он понял, что его тяготит общество коллег, он просто не вынесет еще одного такого разговора, как утром, даже если речь пойдет не о нем лично, а о каких-нибудь невинных фразеологизмах типа не привязывай осла, не вешай нос, не тяни кота за хвост. И, прежде чем зазвенел звонок, он встал и пошел обедать в ресторан. Он вернулся в школу к следующему уроку, не стал ни с кем беседовать и рано приехал домой. Он лег на диван и закрыл глаза, пытаясь ни о чем не думать, уснуть, если получится, ощутить себя бесчувственным камнем, он с огромным трудом заставил себя сосредоточиться на просьбе директора, но даже это не смогло рассеять мрак, в котором ему предстояло жить до получения ответа на письмо, написанное от имени Марии да Пас.

Он прождал почти две недели. Тем временем он проводил уроки, два раза позвонил матери, подготовил письменную работу на четверг и еще одну, для другого класса, в пятницу он сообщил директору, что принимает его любезное предложение, в выходные сидел дома, позвонил Марии да Пас, поинтересовался, как она поживает и не пришел ли еще ответ, поговорил по телефону с коллегой-математиком, позвонившим ему, чтобы узнать, как он справляется со своими проблемами, закончил читать главу об амореях и начал главу об ассирийцах, посмотрел документальный фильм о ледниковом периоде в Европе и еще один, о далеких предках человека, подумал, что данный отрезок его жизни вполне мог бы стать темой романа, но это невозможно, в такое никто не поверит, снова позвонил Марии да Пас и говорил с ней таким слабым голосом, что она забеспокоилась и предложила свою помощь, он попросил ее прийти, она пришла, они занялись любовью, затем поужинали в ресторане, а на следующий день она по телефону сообщила ему, что пришел ответ из кинокомпании. Я звоню из банка, если хочешь, зайди, или я сама принесу тебе его после работы. Дрожа от охвативших его эмоций, Тертулиано Максимо Афонсо все-таки нашел в себе силы подавить, в самый последний момент, желание задать ей вопрос, который нельзя было задавать ни в коем случае: ты его прочитала, по этой причине он на две секунды задержался с ответом, отметая последние колебания, последние сомнения в том, стоит ли вводить Марию да Пас в курс событий. Я зайду в банк. Если Мария да Пас вообразила себе трогательную семейную сцену, видя в мечтах, как любимый человек читает ей вслух письмо, а она сидит, слушает и медленными глотками пьет чай, который сама же и приготовила в его кухне, то об этом ей придется забыть. Сейчас мы видим, как она сидит за своим маленьким столиком банковской служащей, еще не отпустив трубку, которую она только что положила на рычаг, перед ней продолговатый конверт с письмом, она не распечатает его, будучи порядочным человеком, она не читает чужих писем, а это письмо чужое, хоть и пришло на ее имя. Не прошло и часа, как в банк поспешно вошел Тертулиано Максимо Афонсо и попросил разрешения поговорить со служащей Марией да Пас. Здесь его никто не знал, никто не подозревал, какие темные сердечные тайны связывают его с девушкой, направляющейся к стойке для посетителей. Она увидела его из глубины зала, где находится ее рабочее место труженицы на ниве чисел, поэтому она уже держит письмо в руке. Вот оно, сказала Мария да Пас, они даже не поздоровались, не сказали друг другу как поживаешь или что-нибудь в том же роде, надо было только передать письмо, и вот оно уже передано. Пока, я тебе позвоню, и девушка, выполнив свою миссию по доставке городской корреспонденции, вернулась на свое место, не обращая внимания на внимательный ревнивый взгляд служащего, несколько старше ее по возрасту, который когда-то безуспешно пытался за ней ухаживать и теперь от досады постоянно за ней шпионит. А Тертулиано Максимо Афонсо уже идет по улице, идет быстрым шагом, почти бежит, он оставил машину на подземной стоянке в трех кварталах от банка, и письмо у него не в портфеле, а во внутреннем кармане пиджака, ведь портфель может вырвать какой-нибудь малолетний нарушитель, как раньше называли беспризорных мальчишек, потом их стали называть чумазыми ангелами, сегодня их именуют несовершеннолетними преступниками, не удостаивая каких-либо эвфемизмов и метафор. Он сказал себе, что откроет письмо, только придя домой, в его возрасте он не должен вести себя словно нетерпеливый юноша, но он прекрасно знает, что это его намерение испарится, как только он окажется в машине, в полумраке стоянки, за закрытыми дверцами, защищающими его от нездорового любопытства. Он не сразу нашел место, где оставил автомобиль, это усугубило его нервное состояние, бедняга напоминал, простите за такое сравнение, пса, заблудившегося в пустыне, который потерянно осматривается, тщетно стараясь уловить какой-нибудь знакомый запах, способный указать ему дорогу к дому. Мне, во всяком случае, так показалось, но я, возможно, ошибся. Наконец он обнаружил свою машину, он уже раза три прошел совсем рядом, не замечая ее. Он быстро сел в машину, будто спасаясь от преследования, захлопнул и запер дверцу и включил свет. Он держит конверт в руках, теперь он сможет узнать, что там внутри, так капитан корабля, достигнув точки пересечения координат, разворачивает карту, чтобы решить, куда плыть дальше. Из конверта были вынуты фотография и лист бумаги. На фотографии изображен Тертулиано Максимо Афонсо, но под словами С наилучшими пожеланиями стоит подпись Даниел Санта-Клара. А в листке содержится не только информация о том, что имя Даниел Санта-Клара является театральным псевдонимом актера Антонио Кларо, но и сообщается, в виде исключения, его домашний адрес, там сказано: в знак глубокой признательности, которую мы испытали, прочитав Ваше письмо. Тертулиано Максимо Афонсо вспоминает, в каких выражениях он составил письмо в кинокомпанию, и поздравляет себя с блестящей пришедшей ему в голову идеей исследования, будто бы проводимого автором послания, о вкладе второстепенных артистов. Надо же, попал в точку, пробормотал он, с удивлением ощущая, что его дух успокоился, тело расслабилось, нервозность бесследно исчезла, тоски как не бывало, приток впал в реку, увеличив ее полноводность, теперь Тертулиано Максимо Афонсо знает, что ему делать. Он достал из кармана на внутренней стороне дверцы план города и нашел улицу, на которой живет Даниел Санта-Клара. Она находится в неизвестной ему части города, он не помнит, чтобы когда-нибудь там бывал, это очень далеко от центра, если верить карте, которую он разложил на руле машины. Не важно, у него есть время, сколько угодно времени. Он вышел, заплатил за стоянку, снова сел в машину, выключил в салоне свет и дал газ. Легко догадаться, что он направляется в сторону улицы, где живет актер. Он хочет взглянуть на дом, на окна его квартиры, интересно, что за люди обитают в том квартале, какая там обстановка, какие нравы, обычаи. Улицы забиты транспортом, машины идут с приводящей в отчаяние медлительностью, но Тертулиано Максимо Афонсо не теряет терпения, улица, к которой он направляется, никуда не денется, она в плену у сжимающей ее со всех сторон сети городских коммуникаций, как свидетельствует карта. На одной из вынужденных остановок, когда горел красный свет и Тертулиано Максимо Афонсо постукивал пальцами по баранке в такт какой-то песенке без слов, в салон машины вошел здравый смысл. Добрый день, сказал он. Я тебя не звал, парировал водитель. Ты прав, я не помню, чтобы ты хоть раз в жизни попросил меня прийти. Я бы делал это, если бы не знал заранее все, что ты можешь мне сказать. Как и сейчас. Именно, ты скажешь, чтобы я одумался, не лез в эту историю, не совершал такой неосторожности, ведь никто не гарантирует, что тут обошлось без дьявольских происков. На этот раз ты ошибаешься, то, что ты собираешься сделать, не неосторожность, а глупость. Глупость, переспросил он. Да, сеньор, величайшая глупость. Не понимаю почему. Естественно, одной из побочных форм духовной слепоты является именно глупость. Выражайся яснее. Можешь не говорить мне, что ты едешь на улицу, где живет этот твой Даниел Санта-Клара, кстати, у осла-то уши торчали наружу, а ты не заметил. Какой осел, какие уши, перестань говорить загадками. Все очень просто, псевдоним Санта-Клара был образован от фамилии Кларо. Это не псевдоним, а театральное имя. Ну да, кое-кто тоже не пожелал использовать такую плебейскую вульгарность, как псевдоним, и заменил его словом гетероним.[5] А если бы я заметил ослиные уши, какая мне была бы от этого польза. Да не очень большая, ты бы все равно стал его искать, обзвонил бы всех Кларо из телефонной книги и в конце концов нашел бы его. У меня уже есть то, что мне нужно. И теперь ты едешь смотреть, на какой он живет улице, в каком доме, станешь снизу глазеть на его этаж, на его окна, наблюдать, какие люди живут в том квартале, какая там обстановка, какие нравы, обычаи, ведь так. Так. А теперь вообрази, что, когда ты уставишься на его окна, в одном из них появится его жена, выразимся более уважительно, супруга Антонио Кларо, и спросит тебя, почему ты не идешь домой, или, что еще хуже, попросит тебя зайти в аптеку и купить упаковку аспирина или пузырек микстуры от кашля. Ерунда. Если это кажется тебе ерундой, то представь себе, что с тобой поздоровается кто-то из прохожих, и не как с Тертулиано Максимо Афонсо, которым ты являешься, а как с Антонио Кларо, которым ты никогда не будешь. Это тоже ерунда. Ну, если и это ерунда, то тогда представь, что, пока ты глазеешь на окна или изучаешь обычаи местных жителей, перед тобой появляется собственной персоной сам Даниел Санта-Клара, и вы уставитесь друг на друга, одинаковые, будто две фарфоровые собачки или будто зеркальное отражение, с той только разницей, что там, где у тебя правая сторона, у него тоже будет правая, а где у тебя левая, у него тоже левая. Тертулиано Максимо Афонсо ответил не сразу, в течение двух или трех минут он молчал, потом проговорил: тогда я останусь в машине. Это не выход, тебе, возможно, придется остановиться на красный свет или попасть в пробку, будут разгружать какой-нибудь грузовик или понесут кого-нибудь в машину «скорой помощи», и ты окажешься выставленным на всеобщее обозрение, словно рыба в аквариуме, и любопытные киноманы-подростки с первого этажа начнут у тебя спрашивать, в каком фильме ты теперь снимаешься. Что же мне тогда делать. Не знаю, это не входит в мои обязанности, роль здравого смысла в истории рода человеческого состоит в том, чтобы рекомендовать быть осмотрительными и кушать полезный куриный бульон, особенно в тех случаях, когда глупость уже взяла слово и вот-вот возьмет в свои руки бразды правления. Я бы мог замаскироваться. Каким образом. Надо подумать. Видимо, самый приемлемый для тебя способ состоит в том, чтобы казаться другим, не тем, кто ты есть. Я подумаю. Давно пора. Тогда сейчас мне лучше всего поехать домой. Если тебе не трудно, подвези меня. Заходи. Раньше ты никогда меня не приглашал. А теперь приглашаю. Спасибо, но я, пожалуй, не приму приглашения. Почему. Потому что для человеческого духа нездорово постоянно жить со здравым смыслом, есть с ним за одним столом, спать в одной постели, брать его с собой на работу, просить у него на каждом шагу совета, что-то вы должны делать сами, на свой страх и риск. Кого ты имеешь в виду. Вас, людей, весь род человеческий. Я пошел на риск, чтобы получить это письмо, и именно за него ты меня бранил. Ты получил его недостойным образом, воспользовался порядочностью другого человека, прибегнув к одной из самых мерзких форм шантажа. Ты имеешь в виду Марию да Пас, так. Да, Марию да Пас, будь я на ее месте, письмо было бы распечатано, прочитано и брошено тебе в физиономию, и ты потом на коленях вымаливал бы у нее прощение. Так должен поступить здравый смысл. Так ему следует поступить. Прощай, до следующей встречи, а я пока подумаю, как мне замаскироваться. Чем лучше ты замаскируешься, тем больше будешь казаться самим собой. Тертулиано Максимо Афонсо нашел свободное место почти у самых дверей дома, в котором он жил, припарковал машину, взял карту и план города и вышел. На тротуаре по другую сторону улицы он заметил какого-то мужчину, который, задрав голову, смотрел на окна верхних этажей. Он не походил на него ни лицом, ни фигурой, видимо, его присутствие здесь было чистой случайностью, но Тертулиано Максимо Афонсо почувствовал, как по его спине пробежала нервная дрожь, он не смог с собой справиться, болезненное воображение сыграло с ним злую шутку, вдруг его ищет Даниел Санта-Клара, я тебя, а ты меня. Он тут же прогнал такую неуместную фантазию. Мне мерещатся призраки, этот тип даже не подозревает о моем существовании, но, когда он входил в квартиру, у него все еще дрожали коленки, и он без сил бросился на диван. В течение нескольких минут он пребывал в каком-то оцепенении, был как бы вне себя, словно участник марафона, обессилевший сразу после пересечения финишной линии. От спокойной энергии, бодрившей его, когда он выехал со стоянки, и потом, когда он вел машину к цели, которая так и не была достигнута, осталось только неясное воспоминание, будто все это происходило не с ним, а с кем-то другим или с той его частью, которая сейчас отключилась. Он с трудом встал, ноги плохо его слушались, словно были чужими, и пошел на кухню сварить себе кофе. Он выпил его медленными глотками, наслаждаясь живительным теплом, спускавшимся по его пищеводу в желудок, потом вымыл чашку и блюдечко и вернулся в гостиную. Его движения были обдуманно-осторожными, медленными, будто он имел дело с опасными реактивами в какой-нибудь химической лаборатории, а ему всего лишь надо было открыть телефонную книгу на букву К и проверить содержавшуюся в письме информацию. Ну и что же я потом буду делать, подумал он, листая страницы. Там было много абонентов по фамилии Кларо, но не более полудюжины тех, кого при этом звали Антонио. Вот наконец-то ради чего он столько трудился, все оказалось так просто, так доступно, вот перед ним имя, номер телефона, адрес. Он списал данные на бумажку и снова спросил себя: что же мне теперь делать. Привычным движением он взялся правой рукой за трубку, помедлил, перечитывая свои заметки, потом убрал руку, встал и прошелся по квартире, обдумывая сложившуюся ситуацию, конечно, лучше всего оставить все это до конца экзаменов, когда он будет свободнее, к сожалению, опрометчиво пообещал директору школы составить предложение по реформированию преподавания истории и не может нарушить данное слово. Мне придется сделать работу, на которую никто не обратит никакого внимания, давать такое обещание было непростительной глупостью, впрочем, не стоило притворяться, обманывать себя самого, делая вид, будто он готов отложить на время каникул первый шаг по пути, который должен привести его к Антонио Кларо, поскольку, строго говоря, Даниела Санта– Клары не существует, он не более чем марионетка, тень, изменчивый силуэт, он двигается и говорит на экране и возвращается в безмолвие и неподвижность по окончании порученной ему роли, в то время как тот, другой, Антонио Кларо, является столь же реальным, конкретным, осязаемым, как и сам Тертулиано Максимо Афонсо, преподаватель истории, живущий в данной квартире, чье имя и фамилию можно найти в телефонной книге на букву А. Хотя некоторые утверждают, что Афонсо не фамилия, а тоже имя. И вот он снова сидит за письменным столом, перед ним бумажка с номером, его правая рука уже взялась за трубку, кажется, сейчас он наконец рискнет и позвонит, как медленно этот человек принимает решения, какой он заторможенный, какой несмелый, теперь никто бы и не сказал, что перед нами тот самый мужчина, который всего несколько часов назад почти что вырвал письмо из рук Марии да Пас. Внезапно, бездумно, почти бессознательно, это единственный способ победить парализующую трусость, номер был набран, теперь Тертулиано Максимо Афонсо слушает гудки, один, два, три, много, и когда он уже хотел положить трубку, подумав, с чувством одновременно облегчения и разочарования, что там никого нет, какая-то женщина, запыхавшись, будто она бежала из другого конца квартиры, сказала просто: слушаю. У Тертулиано Максимо Афонсо перехватило дыхание, он не сразу смог ответить, женщина нетерпеливо повторила: да, я слушаю, кто говорит, наконец преподавателю истории удалось выдавить из себя четыре слова: добрый день, уважаемая сеньора, но женщина, вместо того чтобы ответить сдержанным тоном человека, говорящего с незнакомым, сказала с улыбкой, которая ощущалась в каждом ее слове: не трудись притворяться, это бессмысленно. Простите, пролепетал Тертулиано Максимо Афонсо, но я только хотел уточнить. Что уточнить, ты же все здесь прекрасно знаешь. Я бы хотел уточнить, тут ли проживает актер Даниел Санта-Клара. Мой дорогой сеньор, я обязательно сообщу актеру Даниелу Санта-Кларе, когда он придет домой, что звонил Антонио Кларо и спрашивал, здесь ли они оба живут. Я не понимаю, сказал Тертулиано Максимо Афонсо, чтобы выиграть время, но женщина резко прервала его: я тебя не узнаю, такие шутки совершенно не в твоем духе, скажи прямо, что произошло, отложили съемки. Простите, сеньора, но вы ошибаетесь, меня зовут не Антонио Кларо. Так вы не мой муж. Нет, я только хотел узнать, проживает ли он по этому адресу. По моему ответу вы уже поняли, что проживает. Да, но вы ответили так, что я несколько растерялся. Я не хотела вас обидеть, я подумала, что мой муж решил пошутить. Вы можете не сомневаться в том, что я не являюсь вашим мужем. В такое трудно поверить. В то, что я не ваш муж. Я имею в виду голос, у вас голос абсолютно такой же, как у него. Простое совпадение. Таких совпадений не бывает, голоса, как и люди, могут быть похожими, но одинаковыми до такой степени – нет, вряд ли. Вам только кажется. Но каждое ваше слово звучит так, как будто его произносит он. Неужели. Скажите мне ваше имя, я передам ему, когда он придет. Не стоит, он ведь меня не знает. Вы его почитатель. Не совсем. Но он все равно захочет узнать. Я позвоню в другой раз. Но послушайте. Разговор прервался, Тертулиано Максимо Афонсо медленно опустил трубку на рычаг.

[1] Инес де Кастро (1320–1355) – реальная фигура португальской истории, ставшая прообразом многих литературных персонажей. (Здесь и далее – прим. перев.)

[2] Тертулиано (от лат. tertulia – компания картежных и иных игроков; галерка в древнеримском театре) – гуляка, завсегдатай веселых компаний, игрок.

[3] Готский альманах – издававшийся в конце XVIII века в германском г. Гота ежегодник, освещавший события международной политической и светской жизни.

[4] Игра сделана, ставок больше нет (фр.). Здесь: решено, жребий брошен.

[5] Имеется в виду крупнейший португальский поэт XX века Фернандо Пессоа (1888–1935), которому Ж. Сарамаго посвятил свой роман «Год смерти Рикардо Рейса» (1985, русский перевод – 2003).