Ингвар стоял спиной к двери гостиной и пытался понять, где может быть его пальто. Речь бывшего партийного лидера, прерываемая паузами и покашливанием, нечетко доносилась через массивные деревянные двери.
Слева, из приоткрытой двери в помещение, которое, скорее всего, было кухней, доносился голос. Женщина шептала напряженно, с шипением, как будто ей очень хотелось кричать, но она находила это неприличным, учитывая повод, по которому все сегодня здесь собрались. Ингвар собирался уже обнаружить свое присутствие, когда услышал мужской голос, глубокий и агрессивный:
— А ты не вмешивайся, черт побери!
Послышалось звяканье стакана, который с силой поставили на стол, после чего раздался легкий женский всхлип. Потом она что-то сказала. Ингвар расслышал только несколько ничего не значащих, вырванных из контекста слов. Он осторожно сделал несколько шагов по направлению к конусу света, выбивающемуся из полуоткрытой двери.
— Будь осторожен, — услышал он слова женщины. — Я считаю, что тебе теперь надо быть очень осторожным, Рудольф!
Она вышла в холл так неожиданно, что Ингвар непроизвольно сделал шаг назад.
— Ой, — вскрикнул он и улыбнулся. — Вы меня ужасно напугали, Ингвар Стюбё.
Женщина вывела за собой мужчину, с которым разговаривала, осторожно закрыла дверь, пожала протянутую руку Ингвара и ответила улыбкой на его улыбку. Она была ниже, чем ему показалось вначале. На ней была облегающая черная юбка до колен, подчеркивающая осиную талию, и серая шелковая блузка с оборками у горла и на груди, и она была похожа на миниатюрное издание Маргарет Тэтчер. Крючковатый нос, острый подбородок, глаза, достойные железной леди — холодно-голубые и как будто настороже, хотя взгляд казался расслабленным и доброжелательным.
— Кари Мундаль, — тихо представилась она. — Очень приятно. Вернее, я должна, наверное, сказать «добро пожаловать». Несмотря на обстоятельства. Вы, может быть, знаете Рудольфа Фьорда?
Мужчина был в два раза выше ее и в два раза моложе. Он, судя по всему, гораздо хуже умел скрывать свои эмоции. Когда он пожимал руку Ингвара, его ладонь была влажной. Взгляд несколько секунд метался из стороны в сторону, пока он наконец не взял себя в руки и не улыбнулся. Одновременно с этим он кивнул, даже почти поклонился, как будто понимая, что его приветствие получилось не слишком удачным.
— Я могу вам чем-то помочь? — спросила Кари Мундаль. — Туалет? Вон там. — Она указала на дверь. — Когда вечер памяти закончится, — добавила она, — мы подадим закуски. Только бы их хватило! Мы, конечно, не ожидали, что придет столько людей. Но лучше меньше, чем ничего. Вибекке ведь... — Она торопливо провела рукой по волосам.
Кари Мундаль, жена хозяина дома, была общественной иконой хорошей старомодной домохозяйки: не работала, сидела дома с четырьмя дочерьми и тремя сыновьями и обожала мужа, который никогда не скрывал, что верная супруга является главной причиной его успеха на политической арене.
— Во всех домах должна быть Кари, — часто повторял он в интервью, не обращая внимания на горячие протесты молодых женщин. — Одна Кари дома стоит десяти Кари в офисе!
Кари Мундаль следила за домом и гладила рубашки больше сорока лет. Она охотно общалась с журналистами из еженедельников и субботних развлекательных программ и после того, как муж ушел из большой политики, стала национальным талисманом, простой, милой и ясно мыслящей маленькой бабушкой.
— Вы туалет искали? — еще раз спросила она, снова указывая в сторону.
— Да, — ответил Ингвар. — Обидно уходить во время речи вашего мужа...
— Ну, надо так надо, — прервала Кари Мундаль. — Пойдем, Рудольф?
Рудольф Фьорд еще раз неуклюже поклонился, ему явно было не по себе. Он последовал за Кари, дверь в гостиную открылась и бесшумно закрылась за ними.
Ингвар остался в одиночестве.
Голос в гостиной звучал теперь монотонно. Ингвар с любопытством подумал, начнет ли собрание петь. Тело Вибекке Хайнербак нескоро еще предоставят для похорон. Казалось бы, в нынешнем вечере памяти не было ничего странного, однако, придя сюда, он поймал себя на мысли: есть что-то пошлое в том, чтобы устраивать такой вечер здесь, в частном доме, как импровизированный, но на самом деле хорошо организованный спектакль.
Когда Ингвар заглянул в кухню, в которой ссорились до этого Рудольф Фьорд и Кари Мундаль, он окончательно утвердился в этой мысли. Кухня была огромная, спланированная словно бы в расчете на приемы, подобные сегодняшнему. На столе и на полках плотно стояли серебряные блюда с бутербродами и аппетитными закусками, зажатые мисками разноцветных салатов. У стены громоздилось несколько ящиков с минеральной водой. На подоконнике, который был полметра в ширину и не меньше двух метров в длину, хозяйка расположила множество бутылок белого и красного вина, некоторые из них были уже открыты.
Ингвар осторожно поднял пленку на одном из подносов, сунул в рот три кусочка курицы и вышел из кухни.
Он заметил комнату в конце холла. Пока он энергично жевал и пытался отыскать свое пальто в свалке верхней одежды, пиджаков, шляп и шарфов, его вдруг осенило, что фру Мундаль не спросила, кто он такой и зачем пришел. Она вряд ли могла знать его: Ингвар только один раз давал интервью одному из национальных телеканалов, а днем позже пообещал себе и своему начальству, что это никогда не повторится.
Наконец он нашел пальто и вышел.
Ссора, подумал Ингвар, когда промозглый морской ветер ударил ему в лицо. Ссора в такой день. Между маленькой фру Мундаль и Рудольфом Фьордом, вторым человеком в партии и, если верить газетам, очевидным преемником Вибекке Хайнербак. Причина для ссоры, по-видимому, была настолько серьезной, что они не позаботились даже о том, чтобы присутствовать в гостиной во время речи Хёля Мундаля.
Порыв ветра заставил подол пальто захлопать по ногам. Ингвар съежился от холода и побежал тяжелыми шагами по крупному гравию.
Эта ссора вовсе не обязательно должна иметь отношение к смерти Вибекке, но все же...
Подходя к машине, он услышал звук снижающихся вертолетов. Их было два, один сел на невысокой скале к востоку, второй — на воду в нескольких сотнях метров от берега. Он разглядел, что и маленький катер у причала тоже принадлежит полиции. Вдоль дороги Ингвар насчитал пять полицейских в форме, все они были вооружены.
Собрание в доме может теперь чувствовать себя в безопасности.
Настолько, насколько это вообще возможно, подумал он, заводя машину.