На исходе четвертого дня: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Ты у его родичей расспроси, какой он был добрый… Ведь у него, бывало, зимой и снега не выпросишь! Всю свою родню отвадил от дома: «Я, дескать, ни в ком не нуждаюсь, и вам ко мне ходить незачем». Думаешь, зачем это он перебрался на выселки из центра села?!

– А и правда, зачем перебрался? – задал с кривой усмешкой жених наивный вопрос, хотя внутренне весь кипел, его возмущал ^чих хитрый обычай не называть вещи своими именами.

И тут теща вмешалась, ее буквально распирало желание самой ответить на вопрос жениха, но, по обыкновению, она сперва указала на мужа:

– Пусть мой вам расскажет!..

Тесть, слушавший уже давно жениха с нескрываемым любопытством, а пожалуй, даже с любовью (как-никак, но с настоящего дня он – отец невесты и тесть – приходился этому взрослому парню чем-то вроде родного отца, как самый старший и близкий мужчина в семье), сделал вид, что понятия не имеет об этой давней истории: «Переехать-то он переехал, а почему – откуда я знаю?»

Зато теща все доподлинно знала, наконец ее прорвало и она разразилась, однако все еще продолжая на мужа кивать:

– Мой знает, почему тот перебрался, мой знает! Скажи им, муженек дорогой… Ведь у нас с тобой столько разговоров-то было!.. Я ведь первая попросила тебя: давай, муженек, продадим наш дом в центре села… давай его продадим и переберемся на выселки! Вот где раздолье и птице, и свинье, и овце… Ведь край села – это край, пастбище близко, и никому не мешаешь. И травы можно кое-где накосить, и колхозная ферма под боком, а уж доярки всегда тебя снабдят комбикормом… И колхозное поле у тебя под рукой, надо только со сторожами сойтись покороче… И что же мне ответил мой, вы только послушайте! «Большой соблазн!..» – говорит. А я уж думала, что уломала его… И всегда-то он так: мягко стелет, а спать – жестко. Долго соглашался, да коротко отказал! «Да, – говорит, – женушка, решено… Малость пообождем, покуда все на край переедут, тогда и мы, глядишь, в центре превратимся в окраину». Вот и разговаривай с ним…

– Вы спросите-ка лучше, сколько у покойного стало соток на приусадебном, когда он перебрался в долину! – воскликнула жена Никанора.

– Да, но что досталось ему под конец?… Три аршина на вершине холма!.. – прозорливо заметила бабушка жениха, которую не покидала мысль о предстоящих похоронах.

Бабушкино вмешательство обезоружило женщин, и разговор как-то сам собой перешел на другое: «И для чего, скажите на милость, понадобилось докторам сердце усопшего? Что им может сказать мертвое сердце?… Теперь они его, конечно, разрежут на сорок кусков, на то они доктора, чтобы учиться на мертвых… Но как же похоронить человека без сердца?! И кто только позволяет такое?…»

А жених сидел в стороне и думал невеселую думу: «Трава… честное слово, трава, а не люди! Только б им местечко под солнцем занять… Цветут и пахнут – и все им на пользу!.. Рассуждают о мертвом Кручану, и он в их понимании такой же… трава, как и они сами. Хотя бы уж молчали, по древней пословице: „De mortuis aut bene“ aut nihil».[3] Что же остается после тебя на земле? Разговоры за стаканом вина, дети и внуки… дела, о которых опять же судят со слов твоих недругов?… На что человеку надеяться в этой жизни? Время одинаково равнодушно стирает память о победителе и побежденном, равняет высокое с низким, мешает горечь со сладостью. Старики рассказывают, будто бы жил когда-то в соседнем местечке веселый кондитер. У самого щеки лоснились от жира₈ жена его, пугало огородное, в дверь уже не пролазила, а вскоре и вовсе разучилась с кровати вставать, а он потирал от удовольствия короткие ручки и приговаривал, отпуская пирожные: «Мои клиенты – наивные люди! Им кажется, что они кушают сладости, а на самом-то дели они желчь свою пожирают, ха-ха…»

И тут жених услыхал поговорку, полюбившуюся ему с детства: «Воевода хочет, а Хынку – нет», – и он прислушался к общему разговору. Женщины как раз рассуждали на тему о том:

– Кому теперь заботиться о детях покойного: Захарии, Ефтении, Алексею, Костаке, Кирикэ, Иону?… Ведь все они Кручану, не так ли… кем они ему доводились?

В таких делах, конечно, никто не превзойдет женщину! Она терпеливо распутает самые запутанные родственные связи и отношения, как привыкла разматывать шерсть, сматывая нить в клубок… Действительно, и Костаке, и Захария, и Ефтения, и Кирикэ, и Ион с Алексеем – все они родные и двоюродные братья, дядья и племянники Георге Кручану, но здесь всплывает новое обстоятельство… Когда они добрались до их общего корня, до прапрапрадеда, который первым носил имя Кручану, то вдруг выяснилось, что поначалу его будто бы звали Хынку. И однажды, в летописные времена, когда напали на нас бесчисленные полчища турок, а господарь знамена свои опустил перед этой угрозой, тот общий их предок – он тоже был вспыльчивым человеком – впервые в здешних местах выругался страшным ругательством «в креста его господа душу» (за точность, конечно, поручиться нельзя, ибо летописи об этом умалчивают, но старики вспоминают…). Слова эти возымели столь сильное действие на окрестных сельчан, что они тут же восстали против владык, и земных и небесных, укрывшись в соседнем лесу, а своего предводителя Хынку переименовали в Кручану, памятуя о крестной муке Иисуса Христа, давшего миру новое откровение… Так или иначе, но до нынешних дней благодарное человечество прославляет имя Хынку крестьянской пословицей: «Воевода хочет, а Хынку – нет!»

– Так вот, значит, где собака зарыта?! – воскликнул изумленный жених. А был он непростительно молод и не очень-то умел самостоятельно мыслить. Вот ведь в чем дело, в голове его впервые складывались вместе два разнородных явления: народная мудрость, которую он вспоминал в трудные для себя дни, и живой, симпатичный ему односельчанин Кручану, нежданно-негаданно умерший третьего дня. И к тому же представь, где, когда сделал он для себя это открытие? У себя на свадебном сговоре! Нет, здесь следовало основательно разобраться. С одной стороны, простой смертный, колхозник Кручану. С другой – победы или горькие поражения – неизгладимые свидетельства славы былой. И все же что-то общее есть между ними! Кто из нас с малолетства не мечтает о славе и подвигах? А живем мы чаще всего в наивной и мелкой суете повседневности, ненавидя или любя ближних своих: соседа, жену, любовницу, милиционера или какого-нибудь там Василе Кофэела… И помираем мы, как правило, тоже примиренные с прожитой нами жизнью и с мыслью примерно такой: «Какая там к черту слава? Живешь как трава, так же увядаешь…»

Но вот помирает Кручану, и что-то их заставляет, всех их – близко его знавших людей – поднатужиться мыслью (да-да, поднатужиться, я бы даже сказал, с каким-то настырным азартном), чтобы непременно уразуметь намерения и поступки покойного. Вроде бы дальнейшая жизнь и само понятие об их собственном земном назначении от этого во многом зависят! Вот Кручану морочил село своей дурью, спать спокойно не давал. И теперь, даже уже мертвый, он их не оставляет в покое, в эти святые часы семейной радости он вроде бы здесь же, с ними рядом сидит, на самом почетном месте, да вроде бы еще и кукиш держит в кармане… А что в его жизни было такого особенного: ну, разрушил дом в центре села и перебрался на выселки (стало быть, мужик был хозяйственный!); ну, полюбили его две женщины вместо одной – и жена и любовница (подумаешь, великое дело?); и вот, наконец, помер (тоже, с кем не случается?) – и все?… Может, они чего-то самого главного недоговаривают? Или мечты человека, мотивы поступков иногда бывают важнее реально прожитой жизни?…

И тут жених, самый молодой и самый любимый человек в этом доме и за этим столом, задал вопрос трудный и, пожалуй что, оскорбительный:

– А если был нехорош покойный Кручану, зачем вы его в правление выбрали?

Родичи молчали, отводили глаза, делали вид, будто бы не слышали, вообще ничего не случилось… И все, глядишь, обошлось бы, но жениха понесло, и он уже остановиться не мог. Он произнес такое бестактное, неуместное слово… абсолютно немыслимое в устах молодого человека, да еще на собственном свадебном сговоре, где до этого все шло чинно и благодушно, как это, впрочем, и полагается среди всех этих людей и будущих родственников…

И вдруг жених буквально потряс, сразил родичей наповал сказанными громко, внятно в их адрес словами: «Дурачье! Ох, и дурачье! Так вам и надо…» И тут же встал…

4

– Целую руку, бабушка, – сам жених уже потчевал сотрапезников, – кушайте, мамуцэ, пробуйте, тэтуцэ, – пробовал называть тестя и тещу как полагается, – и вы, мама, и вы, дядя Никанор, и вы, тетя Игдения, угощайтесь чем бог послал… Мне б все-таки хотелось узнать у вас, чем закончился тот скандал… Постойте, когда ж это было? Не в пятьдесят ли седьмом? Меня, помнится, в том году только впервые выбрали старостой класса, и я, конечно, в делах взрослых не разбирался. Но на отчетном собрании мне случилось сидеть с учительницей в первом ряду. Это было как раз после того, как навестили отстающих, и кое-что слышал своими ушами…

– О каком скандале он говорит? О чем речь? Какое такое собрание?… – вопрошали друг друга сидящие за столом, еще толком не придя в себя после недавней грубой выходки жениха.

– Неужто забыли? А ведь был скандал потрясающий, когда этот самый Кручану… – Жених, может быть, искренне, черт его знает, а может, с какой-нибудь подкавыкой, достаточно хорошо скрытой, пытался припомнить, не переставая удивляться их девичьей памяти. – Ну, конечно, это был тот самый Кручану, он крикнул вам в лицо: «Дурачье!» Да как же вы забыли?… Ну, пусть кто-то другой, однофамилец Кручану, но помню только, как на общем собрании колхозников. он сказал вам в лицо: «Дурачье! Ох, дурачье! Так вам и надо! Что вас за нос водил такой же дурак, как и вы!..»

Нет, с женихом, безусловно, что-то происходит… Не издевается ли он над ними?…

– Неужели покойный обзывал нас в лицо дураками? Вот так да… Где, когда могло случиться такое?… Нас, сидящих за этим столом… – И родичи, сваты и сватьи ошеломленно переглядывались, но по мере того как нарастала растерянность, нарастал и протест, желание немедленно и без стеснения оборвать жениха: «Ишь, умник выискался! Староста класса! По какому праву родных обзываешь?! Нет, это уже ни в какие ворота не лезет…»

Беспокойство, неприязнь, подозрения росли, и вот уже теща прошептала своему супругу:

– Да ты погляди на него, не напился ли он? Мы сидим, беседуем, а жених глушит стакан за стаканом!..

– Безобразие! Где посаженый отец, что он там, помер?! – почти выкрикнул Никанор.

– Что тут такого, просто поговорили кое о чем… Собрание есть собрание. Для чего ж собираются люди?… – пыталась разрядить обстановку мать жениха.

[3] О мертвых или хорошо, или ничего (лат.).